— Я рада, что ты шовинист, — прошептала она.

— Ты рада, что я сильный мужчина, — возразил он, и спор закончился, он медленно проник в нее, потрясающе страстно и постепенно, отказываясь входить быстро и глубоко.

И Клэр первая достигла экстаза, когда он вошел до конца.

Он держал ее в своих объятиях, шепча ей что-то на ушко, двигаясь медленно, неторопливо и проникновенно. Занимаясь с ней любовью, он все больше возбуждался, и когда стал тянуться к ней, просто чтобы прикоснуться к ее душе, то, наконец, осознал, что мрачное чудовище действительно исчезло. Где-то глубоко внутри он прикоснулся к ее силе, ее сущности, ее жизни. Там было так красиво. Все мысли исчезли, кроме одной.

Я люблю тебя, девушка.

И я люблю тебя, попыталась выдохнуть Клэр. Вместо этого она заплакала от радости и наслаждения.

Несколько часов спустя Малкольм перевернулся на спину и отодвинулся от нее. Клэр лежала рядом с ним, совершенно пресыщенная, и улыбалась теням, танцующим на потолке. Она была так сильно влюблена, что просто парила.

А затем она почувствовала, как вернулась его печаль, словно огромное и тяжелое облако.

Ее сердце разрывалось на части. После такой большой любви, пришла такая сильная боль.

Ты действительно покидаешь меня?

К Клэр вернулась способность ясно мыслить, а вместе с ней пришло осознание того, что между ними только что произошло.

Они занимались любовью. И у Малкольма не возникло никакого демонического желания.

Клэр повернулась на бок, прижавшись щекой к его груди и положив руку на его живот, недалеко от его расслабленного, но великолепного мужского достоинства. Малкольм только что занимался с ней любовью. В этом у нее не было никаких сомнений. Каждое его прикосновение, каждый поцелуй, каждая ласка были переполнены чувствами и эмоциями. Но было еще кое-что. Она чувствовала, словно они слились воедино на каком-то даже не физическом уровне. Она приникла губами к его коже в поцелуе, и ее сердце, наконец, словно разорвалось пополам.

Он резко сел.

Клэр тоже села вслед за ним, в груди заныло.

Малкольм взглянул на нее, сидевшую с разбитым сердцем, и соскользнул с кровати. В этот миг она почувствовала, что он закрывается от нее. Когда он подошел к камину, она запаниковала. Он тяжело прислонился к каминной полке.

Клэр прислушалась к его мыслям, но ничего не услышала.

Она поднялась с постели.

— Я могу остаться на несколько дней. Может на неделю!

Он не смотрел на нее.

— Я никогда не брошу тебя ради другой. Но ты права. Повелитель должен оставаться один. Так будет лучше.

Ее душили рыдания.

— А кто будет держать тебя в объятиях темными ночами?

Развернувшись вполоборота, он произнес:

— Мне никто не нужен.

А Клэр подумала про себя: Мне нужен ты.

— Нет, девушка. У тебя есть долг перед своей семьей. Если ты их не защитишь, не примешь никакие меры, то кто это сделает?

Клэр сглотнула, не в силах сделать ни единого вздоха. Горе скрутило ее.

— Я думаю, что влюбилась в тебя в самую первую ночь в твоем времени, в ту ночь в Кэррике. Я люблю тебя, Малкольм, и всегда буду любить. У меня больше никогда не будет никого другого.

Он выпрямился и медленно повернулся.

Клэр вздрогнула, потому что от ее слов его глаза наполнились слезами, слезами, которых он бы никогда не пролил. Неужели она действительно может сделать это? Как она может бросить этого мужчину?

Как она может остаться?

— Я знаю. Ты независимая женщина, и в твоем времени женщины ведут собственные сражения и являются лэрдами. Ты — лэрд своего клана, Клэр.

Их взгляды встретились.

Клэр, всхлипнув, кивнула:

— И больше никто.

Его ноздри расширились, а нос покраснел.