— Да, — подтвердил Роджер и добавил: — Он жив.

Она подошла ближе.

— Он выживет?

Роджер взглянул ей в глаза.

— Выживет, да. Он жестоко изранен, но все обойдется. Не тревожьтесь о нем, подумайте о себе. Муж ваш уже вне опасности, а вам она все еще угрожает. Чтобы ее избежать, вам необходимо уехать, пусть даже в сельскую глушь. — Он помолчал и прибавил для верности: — Не сомневайтесь, то же самое сказал бы вам и мой господин.

— Уехать? — переспросила она. — Да, разумеется. — Глаза ее просветлели. — Однако не под Владимир — искать милости у безусловно добрых, но чужих мне людей. Я еду с вами. — Ксения с вызовом посмотрела на Роджера. — Я не брошу его.

— Что? — Роджер так изумился, что едва не сронил с плеча свою ношу.

— Осторожнее, Роджер, — сказала Ксения и повторила: — Я не брошу его. Я слишком хорошо знаю, что значит быть брошенной в роковые минуты. Я не оставлю его. И не проси.

Роджер открыл было рот, чтобы дать глупой женщине достойную отповедь, но что-то в ее позе и в выражении глаз остановило его.

— Ладно, — сказал он с большой неохотой. — Раз уж вы здесь, пусть все идет, как идет.

* * *

Письмо Петра Григорьевича Смольникова к государю, втайне продиктованное им отцу Илье в часовне Святых Гиппарха и Филофея.[13]

«Всемилостивый государь наш, Федор Иванович! К тебе обращается твой ревностный слуга Петр Сергеевич Смольников, искренно убежденный в том, что у него есть резоны обеспокоить тебя.

Преданному радетелю твоему в прошлом довелось четырежды защищать этот город, пока монгольские стрелы не лишили его глаз, но он по-прежнему не намерен сидеть сложа руки, когда рядом с ним вызревает измена.

Да будет ведомо тебе, батюшка, что князь Анастасий Сергеевич Шуйский подобрал меня в моей немощи и предоставил мне кров и стол. Сознавая себя обязанным ему по гроб жизни, я никогда не решился бы донести на него, если бы не считал превыше всего, кроме твердости в вере Христовой, служение долгу. Я ведь присягал когда-то на верность отцу твоему, великому государю всея Руси, — стало быть, эта присяга распространяется и на тебя, ибо ты теперь единственная опора отчизны. А потому с великой печалью спешу сообщить, что мой благодетель, благородный князь Анастасий Сергеевич Шуйский, забыл о честном служении тебе и отечеству во имя собственных честолюбивых стремлений и, если будет в том надобность, не раздумывая, посягнет и на твою жизнь.

Это верно, я слеп, но не глух, и Господь все еще поддерживает меня в добром здравии. Мой слух обострен настолько, что мне ведомо обо всем, что творится в доме моего покровителя, и события последнего года свидетельствуют о неуклонном схождении князя на кривые пути.

Началось с того, что к нему нет-нет да и стал захаживать его двоюродный брат Василий Андреевич, и из их разговоров я понял, что оба мечтают воссесть на твой трон, к чему ими прилагается немало усилий. Оба брата не в меру честолюбивы, хитры, оба пользуются услугами соглядатаев и других недостойных людишек, дабы окоротить в своих притязаниях других не менее ретиво стремящихся к власти бояр. Нередко они действуют один против другого, причем каждый надеется, что именно его поддержит семья, состоящая из столь же неугомонных и дерзостных в замыслах Шуйских.

Не могу даже счесть, сколь часто я просыпался среди ночи, дабы прислушаться к приглушенным переговорам Анастасия Сергеевича с его наймитами всех сортов и мастей и с ужасом для себя убедиться, что планы их заходят весьма и весьма далеко.