Видение принимало форму.

Под телом огненной птицы он увидел песок, потом, дальше, контуры скалистого берега. Он стоял у подножия темных и влажных скал, окружающих маленькую бухту, под небом, затянутым облаками. Он подумал о Харонии, но одновременно различил знакомые и почему-то навевающие покой контуры маленького домика, прилепившегося к краю скалы. Он отдавал себе отчет, что это пытается материализоваться какое-то воспоминание, что этот домик ищет дорогу по сердцу. Он сделал один шаг. Башня, Зал Собраний, эмиссары – все исчезло… Ощущалось лишь поскрипывание песка под ногами, и был виден голубоватый свет в окнах домика. Обернувшись, он увидел слева от себя волнующееся море, грозные волны которого умирали, разбиваясь о берег. Феникс недвижно лежал на песке. Его грудь ритмично вздымалась, выбрасывая маленькие языки пламени. Януэль подошел к нему, но в последний миг отпрянул, испуганный жаром, который исходил от него. Казалось, горячим стал сам воздух вокруг птицы, и юноша обогнул Феникса, чтобы выйти к дому. Он шел медленно, увязая в песке, и по мере приближения до него донеслись отзвуки женского голоса. Он бросился к дому бегом и застыл на пороге, прерывисто дыша.

В домике была всего одна комната. В середине ее возвышалось большое кресло светлого дерева, и в нем сидела женщина.

Его мать.

Он хотел броситься к ней, но удержался, окаменев при мысли, что видение может исчезнуть, если он сделает лишнее движение. Она была не одна. На руках у нее спал ребенок четырех или пяти лет, и она слегка поглаживала рукой его лобик. – Мама… – пробормотал Януэль.

Она его не услышала. Фениксиец увидел позади нее языки бледно-голубого пламени, затоплявшего комнату колышущимся сиянием цвета морской волны.

– Мама, – повторил он громче.

Он понял, что она его не видит, что он для нее не существует… Он подошел к ней близко и попытался дотронуться до нее, но его рука прошла сквозь пустоту.

– Мама… – взмолился он.

Но она смотрела только на спящего ребенка. Яну-эль наклонился, и у него вырвался хриплый крик.

Лицо… это было его лицо.

Веки ребенка дрогнули, и он раскрыл глаза. Их взгляды встретились, и внезапно Януэль ощутил в сокровенной глубине своей души боль, обжигающую огнем. Он взвыл, его мускулы поразил столбняк, и он почувствовал, что падает в черную ледяную воду. Он завыл еще неистовей, начал отбиваться, но от этого погрузился еще глубже. Он употребил на борьбу всю энергию отчаяния, но все было напрасно. Липкая влага затопила его рот, просочилась между губ… Он закрыл глаза, уже понимая, что его уносит смерть.

Боль исчезла в тот самый миг, когда он смирился со смертью, увиденной в глазах ребенка. Ему вдруг показалось, что его тело стало значительно легче. С его лба убирала пряди волос любящая нежная рука. Он вновь открыл глаза и увидел склоненное над ним лицо матери.

– Тебе приснился страшный сон? – прошептала она.

– Да…

Он сознавал, что живет в теле ребенка, что он воссоединился со своим собственным телом, бывшим в тот момент на шестом году жизни. Но сон или что-то другое мешало ему это проверить. Он сознавал себя просто наблюдателем, хотя испытывал при этом самые различные ощущения.

Ребенок плакал. Снаружи море выбрасывало на прибрежный песок тела матросов, это были многочисленные жертвы разыгравшейся бури.