— Ну все-таки…

Стараясь отрешиться от гудения (которое, надо признаться, уже начинало меня раздражать), я напряг слух. Да, что-то доносилось из-под земли, но разобрать — увы, не мог ни черта.

— Поет, — объяснила Маринка.

Теперь я понял, что да — это звуки пения.

— Спустимся? — шепотом спросила Маринка.

Я кивнул. Мы оба не сдвинулись с места.

Вдруг пение стало громче и четче; полог, прикрывавший вход в землянку, шевельнулся, угол его откинулся, и на земляные ступеньки выскочила огненно-рыжая лиса. Не обращая внимания на нас — или ничего не видя? — она скользнула рядом, продрав жестким боком по моей ноге. И, покачиваясь на неверных лапах, ушла в кусты. Слышно было, как она трещит и возится там. Не лиса, а какой-то еж.

— Идите сюда, — позвал знакомый голос снизу. — Только свет не впускайте. Осторожно.

— Э-э… Ирина Тойвовна?

— Она самая. Ну, быстрей, быстрей. Хотите, чтобы нас всех накрыли?

Этого мы не хотели.

Плотных пологов было три, и свет внутрь действительно не попадал. Внутри землянки горела лампадка, освещая, настолько я мог видеть, только саму себя.

— Я вас вижу, — сказала Ирина Тойвовна, — и буду говорить, куда идти. Возьмитесь за руки. Теперь налево, вдоль стены, медленно… это шкаф, обойдите его… еще шаг, нащупывайте скамейку, садитесь. Вот так, молодцы. Константин, можете еще подвинуться, девочке будет удобнее.

— А со светом никак нельзя? — взмолилась Маринка. — Очень… нервно.

— Пока нельзя. Итак, что вас привело сюда, молодые люди?

— Ну… вообще-то, Лиля, — сказал я.

— Лиля только показала дорогу. А привело вас?..

— Нам все рассказывать?

— Желательно все. Что помните, что подумали, что поняли. И, как я понимаю, Костя, ваша роль была… второго плана, так это называется? Так что, Марина, начнем с вас…

— А откуда вы знаете, как меня зовут?

— Поживете с мое, научитесь узнавать и не такое. Ну сами посудите, барышня, как вас еще могли назвать? Имя У человека может быть одно, редко два. И только однажды мне попался человек, который всю жизнь прожил не под своим именем. Был совершенно несчастен и раздерган, потому что на самом-то деле прожил не свою жизнь… Все, начинайте рассказывать. Если будет нужно, я переспрошу. Или остановлю.

К тому, что я уже рассказал, Маринка сейчас добавила довольно много. Например, она заподозрила Артура в том, что он подсунул ей какой-то синтетический наркотик, потому что мысли у нее путались, а физическое желание она испытывала какое-то совершенно неистовое, никогда раньше такого с ней не было. На что ведьма сказала: «Нет, он тут ни при чем…» — и велела рассказывать дальше. И второе: ее амнезия о пребывании в подземной гробнице вроде бы чуть-чуть отступила — но замещалась она воспоминаниями странноватыми. Маринка хорошо помнила, как провалилась, как я полез ее спасать, — но в то время, когда я возился наверху, к ней в темноте подошла чуть светящаяся девочка лет четырех, голая и босая, но с широким поясом на пузике и с ажурной диадемой на голове. Она постояла рядом, не отвечая на вопросы и вообще как бы не замечая Маринку, но потом послюнила палец, быстро нарисовала у Маринки что-то на лбу, сплюнула под ноги и ушла, через секунду растворившись в темноте. Тут Маринка вспомнила про фонарик в телефоне… А когда мы спустились к широкому туннелю (Маринке помнилось, что мы попали в него сбоку, и шел туннель в обе стороны, и по нему туда-сюда гулял ветер; то есть совсем не то, что помню я) и пошли наугад, то вскоре под ногами захлюпала вода, а стены оплели ветви и лозы — кажется, хмеля.