Потом они вырвали у меня сердце и бросили в котел, в котором варили лекарства.

Без сердца я вернулся в Похьйоллу. Я был в ужасе от людских страданий. Рагнара посмотрела на меня и сказала: тебе нужно новое горло и новый голос, потому что иначе ты не сможешь говорить повелительно с духами, и тебя истребят по частям. Она отвела меня к старухе, которая сделала мне новое горло из горла волка.

Из Похьйоллы я пошел на север и скоро оказался в огромной пещере, на подземном острове, где рос мировой ясень, а его окружала поросль тонких вековых карельских берез. На ветвях ясеня сидели птицелюди, которые высмеивали меня; но прилетел огромный ворон, и все затихли. Ворон сказал мне: найди березу, из которой ты будешь делать свой габдас, и поймай зверя или щуку, чтобы женщины из их кожи могли сшить тебе почень. И тут вдруг с огромной высоты, производя страшный шум, упал сук с тремя ответвлениями, и ворон захлопал крыльями и закричал: Мадеракка посылает тебе ветвь мирового древа, это великий дар, распорядись им! И я забрал огромный сук, чтобы сделать себе три габдаса, и голыми руками поймал великую щуку, чтобы из ее кожи сделать обтяжку для габдасов и пояс-почень, расшитый бисером, красным камнем и костью. И один габдас я должен был использовать для войны, второй для лечения, а третий — для поиска людей под снегом или развалинами домов. Но за это я должен буду жениться на трех женщинах, и все они будут несчастны после. Потом мои проводники вывели меня в пустыню, показали дорогу, а сами остались у костра. Я пошел, куда они показали, и через несколько дней подошел к кузнице. Огромный голый одноглазый кузнец в кожаном переднике и с молотом в руке раздувал мехом огонь под огромным котлом. Увидев меня, он протянул ко мне руку, на которой вместо пальцев были железные клещи. И этими клещами он оторвал мне голову и положил рядом с огнем. Я смотрел, как он рвет по кусочкам мое тело и бросает в котел. Потом туда же полетела и голова…

А потом он раскалил в горне кусок железа, и начал его ковать, и выковал мою голову. Раскаленную, он бросил ее в чан с ледяной водой. Ударил пар. Голова потемнела, стала почти черной. Кузнец выловил из котла мои кости и тоже стал править их на наковальне. Наконец он собрал мой скелет и покрыл его плотью, которую взял у сидевшего в клетке волка. Пришла Лиля и собака Хукку, сели по обе стороны от меня и начали петь. Я постепенно оживал — жизнь медленно втекала в тело, буквально по клеточке, но Лиля была терпелива. Наконец я сел. Осталось мало, сказал кузнец, вырвал мне глаза и заменил на хрустальные. Теперь я видел не только то, что происходит вокруг, но и то, что написано на внутренней стороне моего черепа особыми буквами. Потом он проткнул мне уши шилом, и я стал понимать язык птиц. Ну вот, ты можешь летать, сказал кузнец, лети. Я помахал рукой Лиле и полетел. Обратный путь занял мало времени. Кукла, хорек и сова сидели кружком вокруг маленького костра. Я вернулся, сказал я…

Я действительно вернулся.

Для верности ощупал себя. Я был я, более или менее привычный себе, и ничего неожиданного не случилось. Очень хотелось посмотреть в зеркало, и, хотя никаких зеркал в ближайших окрестностях не предвиделось, я нащупал в нагрудном кармане жилетки фотоаппарат. Сдвинул тумблер питания — экранчик осветился, потом появились всяческие символы, среди которых — и индикатор батарей. Судя по нему, в аккумуляторе оставалась примерно половина заряда. Я сфотографировал себя (со вспышкой, понятное дело), дождался, пока глаза привыкнут снова к полутьме, и посмотрел. Да, на снимке был я, очень испуганный и замученный, но я.

Почему у меня вдруг возникли сомнения? Не знаю. Это сидело где-то в глубине, темное, неопределимое — и непреодолимое тоже. Глубокое понимание у меня было такое — что, пока я не убедился бы в собственной аутентичности, ничего дальше сделать просто не мог.