— Я его сама вспомнила.

— То есть ты его и тогда знала?

— Выходит, что так… Не трави душу, а?

— И что теперь? Отдашь его Волкову?

— Буду торговаться.

— Ты видела, как он торгуется.

— Да. Но я теперь не одно заклятие знаю.

— Много?

— Много. Не запутаться бы…

— Слушай… План, говоришь… Ты мне это заклятие можешь сказать?

— А смысл?

— Оно ведь втягивает душу в щит?

— И что? I — Ну, ты же помнишь, как разобрались с Волковским папашей? Пока одна отвлекала его, другой подкрался…

— Думаешь, прокатит?

— Подготовиться надо. Мне так кажется. Маневр всегда лучше, чем совсем ничего. А там — как повезет.

— Ну да, ну да — Маринка замолчала, нахмурилась, задумалась. Потом подняла бровь.

— А ты знаешь, действительно может получиться. Давай сюда ухо…

29

Уже в середине этого разговора я почувствовал какой- то неприятный зуд во всем теле — даже не зуд, а мелкую- мелкую вибрацию. Она нарастала, а я почему-то терпел, не меняясь в лице, хотя в какой-то момент ощущения стали совсем чудовищные. Потом стало изменяться все вокруг: цвета блекли, контраст нарастал, объем пропадал — я постепенно как бы оказывался в большом стакане, оклеенном изнутри фотообоями качества старой газеты… я был уже вне этого мира, но никто пока этого не замечал.

— Хорошо, — сказал я, дослушав Маринку, и встал. — По законам жанра, мне следовало бы тебя убить сейчас. Но — живи. Мой тебе подарок. Главное — не суйся ко мне. Там — не пожалею. Прощай…

Я оттолкнулся от настила днища ладьи с такой силой, что проломил его, а добавив второй ногой в борт, смял его, как кусок картона. Тело мое взвилось в воздух… Две ведьмы успели выстрелить в меня, но я отмахнулся от стрел, и они вонзились в самих стрелявших. Прижав руки к телу, я понесся над самой водой — все быстрее и быстрее. Воздух засветился, вода позади вздыбилась высоким буруном… Потом плоский черно-белый мир вокруг потемнел, как будто плавно выключили свет.

Все, подумал я…

…и тут же меня начало рвать. Я с трудом поднялся на четвереньки. Спазмы сотрясали тело. Из горла лезло что- то мерзкое, сладковато-липкое, с острыми осколками. Раз, и еще раз, и еще. Потом я припал к миске с водой и стал пить, забыв, что можно взять ее в руки. Вода пахла псиной. Меня снова вырвало, и я снова начал пить. И опять, и снова. Наконец пошла чистая желчь. Я упал на бок и исчез.

И вернулся. Тошнота была разлита по всему телу. Я попытался повернуться на другой бок, голова закружилась страшно, я опять исчез.

Упрямо вернулся. Завершил поворот на другой бок, немного передохнув на животе. Стал дышать. Когда я успел так надраться?.. Понял, что нет. Это другое. Контузия? Возможно… Избили? Дали по башке? Скорее всего. Поэтому ничего и не помню. Вернее, помню какую-то ерунду…

Глаза привыкали к темноте. Не к такой уж полной темноте — откуда-то тек ленивый рассеянный свет. Вокруг обнаружились вертикальные линии. Много вертикальных линий, темных с одной стороны и светлых с другой. Я приподнялся, попытался сесть. Голова опять закружилась, но уже не так сокрушительно.

Я сидел на ребристом и дырчатом железе. Вокруг меня была железная решетка. В соседней клетке неподвижно сидел волк и в упор смотрел на меня.

Я, сказала Маринка.

Не нужно было вгонять себя в состояние лови" пением, танцами, чтобы отпустить часть своей души в свободный полет — биджаг. Это делалось просто, как взмахнуть рукой. Раз — и все кругом раздвоилось, как будто одним глазом она продолжала видеть как прежде, а вторым — чуть сверху и через сильное уменьшительное стекло.