То, что Величество чекнул банковские переводы сына — это, конечно, правильно. Но кто сказал, что у Володи не могло быть других карт в других банках?

— Я-я-я-я? — от возмущения Нага аж тарелку от себя отодвинула.

— Ты-ты, — кивнул я.

— Гхм, — проглотила она недожёванное. — Так, Артём. Давай начистоту. Я, конечно, барышня импульсивная, а в чём-то даже эксцентричная…

О Кодекс, как же она по-русски чешет! Будто бы всю жизнь здесь прожила. Явные способности к языкам, прямо-таки феноменальные!

— … но ничего такого я не делала! — продолжила Нага. — Твой дед оформил нам с девочками карты. Причём не за красивые глаза… хотя глаза у нас и правда красивые. А в счёт заработанных нами ресурсов, которые мы добыли, и которые ты переправил из Арапахо в Коломну. Так что незачем мне у Володи денег просить, я и сама не бедствую! Наши с ним отношения строятся вовсе не на этом!

Н-да… Мне на секунду даже немножечко стыдно стало. С одной стороны. А с другой стороны, здраво и логично рассуждающая Нага — это не к добру. Вот как низко летающие ласточки — к дождю. Примета такая. У меня аж чуйка зашевелилась.

Впрочем, рогатая тут же вернулась в рамки своего привычного амплуа:

— А если бы я захотела посмотреть порно, то сняла бы его сама! — гордо вскинула она подбородок.

— Так… — протянул я.

— Что? — невинно захлопала ресницами Нага.

— Скажи, что ты не снимала ничего такого, — потребовал я.

— Не твоё дело, — поджала она губы, типа обидевшись. — Эй! Ты чего?

Конструктивный диалог закончился, и я прижал её аурой.

— Беги, Нагаферисска, — процедил я по-инфернски.

— Да я же пошутила! — крикнула Нага, а когда я ослабил давление добавила: — Наверное…

— Беги… — прошипел я.

* * *

Почти целый месяц было затишье. Почти целый месяц Евдокия Анатольевна Кривцова, урождённая Скёрст, чувствовала себя пускай и не в безопасности, но хотя бы не под лупой у людей, которые совсем недавно казнили её мужа.

И вот, после возвращения Артёма, всё началось опять…

За обедом она краем уха услышала что-то про «компромат» и «слитые данные». Что это были за данные и на кого, она не расслышала, но этого вполне хватило, чтобы въевшаяся под кожу тревога накрыла с новой силой.

Да, Евдокия ничего не делала, но на неё теперь обязательно подумают. А её покорность и сидение ниже травы приплетут к делу и сочтут подозрительным. К тому же, после гнилых поступков Пети у Патриарха, должно быть, не будет особенного желания разбираться в том, действительно ли она виновата.

«Нужно что-то делать, — решила Евдокия. — Пока не поздно».

И решилась-таки…

— Михаил Александрович? — приоткрыла она дверь в кабинет Патриарха после робкого стука.

— Да-да, Евдокия, входи, — отозвался Патриарх.

Слезоточить Евдокия Анатольевна начала ещё до того, как произнесла первое слово. На её удивление, Патриарх не был холоден, и даже наоборот — налил ей водички и попросил так сильно не переживать.

— Михаил Александрович, — дрожащим голосом сказала Евдокия. — Отпустите меня, пожалуйста… в монастырь, или в дом инвалидов, сестрой милосердия. Не могу я…

— А что ж такое, голубушка? — Патриарх пристально посмотрел ей в глаза. — Ты в грехах мужа не виновата.

«Знает, как есть знает! — обожгла Евдокию страшная догадка. — Ой, дура, и зачем только пошла!»

— Не виновата, Михаил Александрович, да только кто ж мне теперь поверит? Я и здесь теперь чужая, и у своей родни, и у Петиной… Одна надежда, что вы Танечку мою с Ваней разлучать не станете, а до себя мне и дела теперь нет, одно сказать — жизнь кончена.