Мэри часто заморгала и отпрянула, словно получила пощечину. С Рафферти и это бы сталось. На глазах Мэри выступили слезы. Но она не позволила им упасть.

— Проклятие, да ты самый гнусный сукин сын из всех, что я знала!

— Не нравится — отвали. Никто не станет тебя удерживать, городская девчонка!

— Прекрасно, — прошептала Мэри; голос ее дрожал так сильно, что она не могла больше ничего вымолвить. Трясущейся рукой она откинула назад растрепавшиеся волосы. — Я ухожу. И можешь не утруждать себя новым визитом на ранчо Люси. Ты мне больше не нужен.

— Отлично. У меня есть занятия получше. Позовешь, когда надумаешь продавать ферму.

Борясь со слезами, Мэри двинулась к своему автомобилю, но тут же остановилась и, повернувшись к Рафферти, покачала головой:

— Ты слишком занят защитой своей собственности и даже не видишь, что теряешь при этом нечто действительно важное. Мне жаль тебя, Рафферти. У тебя останется только эта земля, и больше — ничего.

— Большего мне и не надо, — ответил Джей Ди, но Мэри уже отвернулась от него и направилась к «хонде», волоча ноги в кроссовках по грязи и камням двора.

Рафферти стоял и смотрел, как уезжает Мэри Ли. Она не может для него ничего значить. Джей Ди не позволит ей это. Она не останется в его жизни. Пройдет неделя, ну две, Мэри Ли надоест здешняя деревенская жизнь, и она вернется к себе, в Калифорнию, а он останется здесь, будет трудиться на ранчо и хранить свой образ жизни от вмешательства извне. Он никому не позволит вторгаться в свой внутренний мир.

Когда Рафферти повернулся к загону, в голове у нег неожиданно зазвенело слово «мученик». Джей Ди сплюнул в грязь, перелез между брусьев ограды в загон и принялся ловить лошадь.

Мэри рыдала, пока не выплакала все слезы, после чего довольно долго лежала просто так. В небе сияло солнце — теплое и желтое, как расплавленное масло. Легкий ветерок шевелил траву, неся с собой запахи земли и луговых цветов.

Возможно, Джей Ди и прав, отдав свое сердце этой земле. Мэри могла бы поступить так же. Она чувствовала себя частичкой этого мира, питавшего ее своей красотой и силой. Перевернувшись на спину, Мэри уставилась взглядом в небо. Здесь оно и в самом деле было больше. Огромная ярко-голубая простыня, накрывшая бесконечный мир. В такие моменты, как этот, Мэри чувствовала себя здесь дома как ни в каком другом месте.

Лама, маленькая и пушистая, вытянув тоненькую шею, принялась с любопытством обнюхивать ее. Улыбнувшись, Мэри села и протянула руку, чтобы погладить шею теленка. От хвоста до плеч он был коричневой масти, грудь была снежно-белой, а мордочка — вся в коричневых пятнах, словно Господь, отвлеченный более насущными делами, вынужден был прервать свои малярные работы.

Все послеобеденное время Мэри провела с ламами, решительно отвергая назойливые мысли о проблемах ее жизни и той мешанине, в которую она превратилась. Когда же солнце стало скатываться на запад, за горы, Мэри вернулась в реальный мир людей и их проблем, а также загадок, чем еще следует кормить лам.

Мысли Рафферти были заняты не работой, хотя и поездку свою он предпринял не ради удовольствия, но исключительно из-за кобылки. По его мнению, любое дело должно было приносить конкретный результат, иначе за него и браться не стоило.

А как насчет Мэри Ли?

Джей Ди поморщился и, приподнявшись, подался в седле назад, так как лошадь заартачилась на последнем спуске, перед тем как ступить на дно ручья.