Директор побледнел — стоило мне разжать ладонь, как зеленоватые купюры, крутясь, как кленовые «самолетики», спланируют на заводской двор, где в любое время крутится с десяток рабочих, которые мгновенно растащат американские деньги, все пять тысяч.

— Все слезай… — дал отмашку директор: — Спасибо, парни…

И, охреневшие от изменения начальственного настроения, охранники потопали на выход из кабинета. Я хмыкнул, слез с окна и бросил перед шефом пачку купюр. Что сейчас было? Не знаю, возможно, не выдерживают нервы ни у шефа, ни у меня.

Через пять минут пришла главный бухгалтер, основной конфидент генерального директора в этом сложном мире. Раскрыв газету с таблицами курсов и пересчитав валюту по вчерашнему курсу биржи, Князева Елена Анатольевна выписала мне приходный ордер в рублях и собралась уходить, но хозяин кабинета остановил свою хранительницу сокровищ.

— Погоди, Лена, присядь, наш прожектер что-то рассказать хочет. Давай, излагай. Что ты мне пытался рассказать.

Ну я и изложил, после чего мне показали все пять стадий принятия неизбежного. Эти два крайне занятых человека почти два часа доказывали мне, что я идиот, который ничего не понимает ни в экономике, ни в производстве, да и вообще, просто в жизни.

Что заставляло меня горячится, рисовать на клочках бумаги схемы и спорить с упершимися в своей тупой позиции? Наверное, то, что сегодня меня из начальственного кабинета не выгнали было обусловлено тем, что дела на Заводе стали совсем плохи. Чтобы придать веса своим аргументам, я принялся рисовать схемки неизбежного краха завода, чертя графики роста коммунальных и прочих платежей, в том числе ростом заработной платы, линии которых взлетали вверх, пересекаясь с графиком падения сумм, заключенных заводом хозяйственных договоров, которые пересекались буквально через пять лет…

Конечно, подсчеты были примитивные, совсем как у Лени Голубкова, который каждый день мелькал по телевизору, на пару со своим братом…

— Шеф. — я сел на стул, не в силах устоять на ногах от простоты, ошеломившей меня мысли: — Если все деньги, что к нам приходят, вкладывать в билеты МММ, а потом вытащить их в июне, то мы столько накрутим — ни один банк с этим по процентам не сравниться…

— А почему в июне? Ты как себе это представляешь — вложится в МММ? — два вопроса прозвучали одновременно.

— Да как — очень просто…- я потянулся к пачке долларов, до сих пор лежащих на столе: — Про эти деньги все равно никто не знает, мы сейчас отматываем все назад, и я завтра покупаю билеты МММ, а в июне их реализую обратно, часть рублей сдаю в кассу, а разницу в долларах отдаю вам, ну а вы уж сами решите, куда их девать. А почему в июне? Не знаю, просто чувствую, что долго эта схема не проработает, месяца три- четыре и надо сливаться. Просто посчитайте доходность по этим бумагам и сами решите, стоит ли с ними связываться.

— Ладно, с этим мы решим… — главбух и генеральный переглянулись, видимо обсуждать эту тему будут без меня: — Но это копейки. Что ты там насчет присоединения к энергосистеме говорил.

— Дискредитировать надо ремонтное предприятие, и в тоже время сделать из нас ангелов во плоти…

— Паша, не крути, а говори конкретно, что надо делать. — директор нетерпеливо постукивал пальцами по столешнице, видимо, не терпелось ему уединиться со своим «кошельком на ножках».

— Ну, если я правильно понимаю, просто на поклон к Томскому вы не пойдете?

Томский был директором областной энергосистемы, таким маршалом от энергетики в нашей области, дядькой, по сравнению с другими «красными директорами» головастым и продвинутым, что, правда, не спасло его, когда в область пришли по-настоящему большие московские деньги с молодыми и беспринципными реформаторами.