Судя по выражению глаз «седого» они знали, когда и при каких обстоятельствах я последний раз встречался с участковым, а поза «чванливого» говорила, что он готов начать меня «ломать». Значит, по логике оперов я должен отрицать нашу встречу с участковым Судаковым, потому что там что-то произошло. Значит, отрицать наше с участковым столкновение категорически нельзя. Скорее всего у моих бывших коллег есть надежный свидетель, или ненадежный, но не один. А почему бы и не быть? Наверное, половина деревни видела, как я убегал от участкового. Хотя почему убегал? Артем Судаков не кричал «стой», во всяком случае, я никаких криков не слышал. Свидетели могли видеть только то, что два человека. Один из них в форме, бежали в сторону болота. Если свидетель сидел в кустах за деревней, он тоже не мог видеть ничего криминального, во всяком случае, я ничего плохого участковому не сделал, только сиганул в кусты…

Надо рассказывать, но только полуправду, хуже мне все равно уже не будет. Что там говорил доктор Геббельс про ложь? Чем она чудовищнее, тем толпа охотнее в неё верит?

— Я был в Журавлевке, искал на болоте корень аира. Это лекарственное растение такое. Увидел, как два парня топят в трясине труп, испугался и бросился в деревню, где встретил участкового. Я ему рассказал, про то, что видел на болоте, и мы бросились туда. Участковый, пока мы бежали, отстал, а я оторвался вперед. Видимо, пока мы бегали, то эти двое успели покойника утопить и уйти, а с участковым мы разминулись. Я его поискал, после чего вернулся в Журавлевку и уехал. Все.

Мне кажется, если бы я сейчас достал из кармана пистолет, эти двое в меньшей степени бы удивились, чем моим словам.

«Седой» растерянно смотрит мне за плечо, видимо напарники пытаться обменяться мыслями — что делать дальше? Старая мудрость — не оставляй свидетелей, тогда правдой будет исключительно то, что ты скажешь. Не желаю ничего плохого младшему лейтенанту Артему Судакову, но, подозреваю, что его с нами больше нет, и то, что с ним случилось, пытаются «повесить» на меня.

— Ты что несешь? Кого ты там побежал ловить? — «чванливый», которого я, пожалуй, теперь буду звать «быдловатый», опустил мне на плечо руку, облаченную в боксерскую перчатку, одновременно давя на плечо и на щеку, создавая мне максимальный дискомфорт. Делать вид, что все нормально будет неправильно — поймут, что «терпила», будут давить сильнее, потом перейдут грань…

Я плечом сталкиваю руку, одновременно наклоняюсь вперед и выхватываю из дешевого письменного набора авторучку, крепко зажав ее в кулаке.

— Ручку на место положи. — откидывается на спинку стула «седой», не сводя глаз с моей руки, и я его понимаю — вдруг я дурак отбитый и сейчас брошусь на стол, одной рукой хватая его за грудки, а второй — выковыривая товарищу оперативнику глаз из глазницы.

— Зачем? — я криво улыбаюсь: — Мы же сейчас объяснение писать будем?

— Тут мы решаем, когда и кто пишет! — орет сакраментальное «быдловатый», и я, пожав плечами, ложу ручку перед собой, возле кисти.

В кабинете повисло густое молчание. У парней сейчас два пути — или продолжать пытаться меня разговорить, поймать на противоречиях, но ребята опытные, по крайней мере «седой», он должен прекрасно отдавать себе отчет, что на этом меня не поймаешь, тем более, с нашей системой континентального права. Это не американское кино, где подозреваемые. С завидной регулярностью, ни с того, ни с чего, приходят в сильное душевное и, психанув, выкладывают изумленным полицейским, как, когда и где убивали, и куда спрятали трупы, а все попытки ошарашенных адвокатов взять произнесенные клиентом слова обратно, наталкиваются на жизнерадостное ржание правоохранителей: «Первое слово дороже второго.