Во всяком случае, теперь понятно, что за всеми метаниями дам Боровицких стоит желание во что бы то ни стало спасти доброе имя Таисии Семеновны и её детей, даже ценой тайны смерти Анатолия, который, как теперь получается, её вполне заслужил. Но только при условии, что горбунья – это Розалия. А если это не она?
Вернувшись в управление, Сердюков обнаружил записку от своего помощника. Тот доносил, что найдены интересные и важные обстоятельства по делу в Александровской больнице. Сердюков помчался в больницу. Еще несколько недель назад, как только подозреваемую перевезли в Петербург, он распорядился искать по больницам и приютам возможные следы пребывания там Розалии – Лии Гирей. Полицейский почти не надеялся на успех. Что может сохраниться в больничных записях за десять лет? Но так уж он был устроен, что всегда оставлял маленькую лазеечку для любимого русского чувства – а вдруг?
Петушков, молодой человек, начинающий на поприще сыска, радостно блестя глазами, рассказал Сердюкову, что, когда он уже утратил всякую надежду обнаружить что-нибудь стоящее, именно в этот момент он столкнулся со сторожем морга. А тот и поведал ему леденящую душу историю.
– Да вы сами, сами, Константин Митрофанович, послушайте, он вам сам расскажет! – радостно захлебывался словами возбужденный удачей Петушков.
Сердюков поглядел на него и улыбнулся. Но про себя, чтобы не обидеть ненароком молодого коллегу. Вот так и он лет двадцать назад начинал, блестя глазами и дрожа от возбуждения от каждой толковой мысли, словно охотничья собака. Впрочем, теперь не время для сентиментальных воспоминаний. Надо пойти в морг.
Сторож, невысокий, трезвый, средних лет малый, в огромном клеенчатом переднике, встретил гостей неприветливо.
– Стало быть, опять расспрашивать будете? – спросил он не очень любезно. Я о том времени мало что помню. Пил тогда сильно.
– А теперь пьешь? – нахмурился Сердюков.
– Нет, теперь не пью. Шибко тогда меня забрало. Разом всю дурь вышибло. С той поры ни капли.
Сторож покачал головой и сунул в рот папиросу. Пока он раскуривал, следователь огляделся. Да, невеселая компания. Видеть вокруг себя только мертвые тела, мужские и женские, детские трупики, тела, скрюченные старостью, изъеденные болезнями или вовсе еще не тронутые годами. Брр… поневоле станешь либо пьяницей, либо философом.
– Так что подвигло тебя на праведный путь? Какое такое происшествие? – поинтересовался полицейский и присел на длинную лавку неподалеку от входа. Идти в глубь помещения, заполненного мертвыми телами, ему не хотелось.
– Так я рассказывал молодому господину, – пожал плечами служитель смерти. – Однако как вам будет угодно. Расскажу и вам.
Давно это было, лет десять назад, а может, и поменьше. Нет, вроде как десять. Поступила ко мне женщина, то есть покойница. Молоденькая еще. Да только жизнь её, видно, сильно била. Так, видать, её болезнь схватила, что скривило всю и сгорбатило. Оттого и преставилась, горемычная. Я еще тогда подивился, глядя на неё, личико такое красивое, а тело, господи спаси, как изогнулось, страшной горбиной изогнулось. Родных у неё не было, никто не пришел забрать тело для погребения, стало быть, определяю её в могилу со всеми безродными и бездомными. Лежит, готовится с Богом встретиться. Я так считаю, что всякий покойник, пока еще тут на земле лежит, он про себя свой жизненный путь отмеряет, грехи свои считает, на суд Божий готовится.
Вечер уж наступил, смеркалось. Я все дела свои закончил и примериваюсь к чекушечке. Только стакан поставил, да слышу, вроде как шорох или стон. Я, правду сказать, первое время, как поступил работать, все боялся. Покойников все боятся. Россказни всякие про оживших мертвецов и прочая чепуха. А потом привык и уж как к родным к ним относился. |