|
Стоя под душем, Фадеев несколько раз прокручивал в памяти, как киноленту, крупные кадры поврежденного глаза Стрельцова, его окровавленную голову, намокшую куртку, лодку на середине озера, которую непременно течение отнесет вниз по реке. «Через пару суток хватятся Стрельцова, непременно отыщут и машину, и тело, и лодку найдут. Кто-то из родных обязательно подскажет, с кем тот был на рыбалке. И поминай как звали. Лишат индульгенции, вслед потянется большое дело позора. Значит, спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Что ж… Лучший метод защиты — это нападение», — размышлял Фадеев и вскоре отправился в органы внутренних дел с заявлением, в котором сообщил, что стал невольным свидетелем непреднамеренного убийства временно исполняющего обязанности генерального прокурора Стрельцова неким гражданином Потаниным Павлом Владимировичем, предлагавшим взятку Фадееву за молчание. В качестве железного доказательства Степан Алексеевич указал место убийства, приложил конверт с деньгами и отпечатками пальцев взяточника Потанина и дорогую рыболовную снасть, на которой можно было обнаружить остатки крови погибшего.
Как ни клялся задержанный в невиновности, уповая на косвенные улики, никоим образом не доказывавшие его вину, в Генеральной прокуратуре старший следователь по уголовным делам Бочаров был уверен в обратном и запросил на судебном процессе для преступника одиннадцать лет колонии строгого режима. Нужно ли говорить, что поданная подсудимым апелляция в областном суде была оставлена без изменений. И для непотопляемого Фадеева все потекло по-прежнему, с личными метрами в государственной границе и левым бизнесом, коррупцией и депутатским статусом. А вскоре на место временно исполняющего обязанности генерального прокурора нашелся другой кандидат, со стола которого исчезла папка «Дело Фадеева».
Два выстрела
Июль, 2007 год, Минск Прошло десять лет. Окна старого пятиэтажного дома, в котором жили Володя и Юля, по-прежнему выходили на бульвар Шевченко, названный так в честь классика украинской литературы. Экспериментальный район времен застройки хрущевской оттепели поначалу выглядел словно первая ласточка эпохи развитого социализма, венцом которого и должен был стать просторный бульвар, но с годами он безнадежно устарел, лишь деревья стали большими, и тихое приятное место с изогнутыми скамейками все больше притягивало вечно нетрезвых прохожих. На открытом балконе Володя развешивал вялиться засоленную, только что пойманную рыбу и сквозь металлическое ограждение пристально вглядывался в одинокую тощую фигуру, что обосновалась на старенькой скамейке. Уж больно смущал его знакомый силуэт человека в сером помятом пиджаке, что прикладывался то и дело к зеленой бутылке дешевого вина, закуривал и снова прикладывался к горлышку, разглядывая при этом окна дома напротив. Володя не был уверен, что узнал давнего школьного друга, с которым неожиданно оборвалась связь, и на всякий случай спустился по ступенькам вниз, но прошелся мимо, решив, что обознался, заметив мужчину похожего, но сильно постаревшего и худого, напоминавшего, скорее, человека без определенного места жительства, нежели его давнего приятеля. — Вовка! Лисовский! — окликнул его подвыпивший доходяга осипшим голосом. — Это вы мне? — обернулся Володя. — Не узнал? — Пашка? Ты? Тебя совсем не… — Да, не узнать… А ты такой… Важный, крепкий. Жизнь удалась? Знаешь, сколько стоит сборник стихов Иосифа Бродского в картонном переплете? — Долларов двадцать, интеллектуал! — изумился неожиданному вопросу Володя. — Вот именно, а я отдам за пять. — Возьму, только за деньгами сбегаю. Что это ты так легко с Бродским расстаешься? — Видишь ли, Бродского я успел выучить наизусть, а вот вкус «чернил» мне порядком надоел. |
