– Да, – медленно проговорил Балашихин, – да. Пожалуй, ты прав. Мне тоже так показалось. Жизнь его ничему не научила.

– Вот именно, – буркнул Званцев. – Что затвердил в военном училище, тем и живет… За веру, царя и Отечество. Ты много ему сказал?

– Обижаешь, Андрей Игоревич, – развел руками Балашихин. – За кого ты меня, собственно, держишь?

Никаких имен, никаких названий, вообще никакой конкретной информации. Договорились, что он позвонит или зайдет ко мне домой в начале недели.., вот только телефон я у него взять забыл.

– Не нравится мне все это, – сказал Званцев, глубоко затягиваясь сигаретой.

– А мне не нравится, что тебе это так активно не нравится, – глядя на него в упор, ответил Балашихин. – Какая муха тебя укусила? Это же Илларион! Ну не хочешь ты брать его на работу, так не бери.., в конце концов, ты здесь хозяин, и никто не собирается оспаривать твои решения. Я не в курсе вашей ссоры. Меня, если помнишь, тогда перевели на другой участок. Но, черт подери, столько лет прошло! Можно было бы и остыть за это время.

Он замолчал и снова принялся массировать мешки под глазами.

– Ты все сказал? – тяжело спросил Званцев, глядя в крышку стола остановившимся взглядом разом сделавшихся тусклыми, как свинец, глаз. Кончик сигареты, которую он держал между указательным и средним пальцами левой руки, ни разу не дрогнул.

– Все, – тоже глядя в сторону, ответил Балашихин. – Фонтан моего красноречия иссяк. В конце концов, ваши отношения – это ваше личное дело.

– У нас нет никаких отношений, – сказал Званцев, – и, надеюсь, не будет. И закроем эту тему, ладно?

– Как прикажешь, – пожал плечами Балашихин. – Ты начальник, я дурак. Я начальник – ты дурак… Ты морячка, я моряк, мы не встретимся никак. Так я пошел?

– Как так – пошел? – вскинулся Званцев. – Мы с тобой еще о деле не говорили.

– Ах, есть еще и дело? – удивился Балашихин.

– Обязательно, – сказал Званцев. Он позвонил Оле и велел принести для себя еще кофе, а для Балашихина коньяк. – Голову поправишь, – ответил он на удивленный взгляд отставного майора. – Мне нужно, чтобы голова у тебя была свежая.

Он немного лукавил: коньяк был ему нужен вовсе не для этого. Как всякий талантливый руководитель, Званцев превыше всего ценил в своих подчиненных преданность, а преданность требовала сохранения хороших отношений.

Они выпили – Званцев кофе с коньяком, а Балашихин коньяка без кофе – и больше часа говорили о деле. Разговор получился содержательным и очень непростым, но в конце концов они достигли полного взаимопонимания, тем более что в пылу спора оба начисто забыли о Забродове или сделали вид, что забыли, – во всяком случае; имя отставного инструктора спецназа ГРУ по кличке Ас в их беседе больше не упоминалось.

«Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел…». В роли бабушки в данном случае выступала мадам Лопатина, а в роли дедушки – его двенадцатилетний отпрыск, принципиальный балбес и двоечник Юрий Константинович, знать ничего не желающий, кроме своих чертовых компьютеров.

На роль Колобка Константин Андреевич с превеликим удовольствием назначил себя, что хоть и стоило ему изрядного количества выгоревших нервных клеток, но обещало тем не менее массу свободного времени – целых, черт побери, два дня свободы и полного одиночества!

Когда электричка с медленно затихающим в отдалении воем скрылась из вида, Константин Андреевич закурил и с привычной грустью подумал, что в наше скученное время человеку неимоверно трудно хотя бы ненадолго остаться в одиночестве – без чужих глаз, ушей, разговоров и прикосновений.