— Лиат-тя… Ота вернулся.

Лиат набрала воздуха в грудь и медленно выдохнула.

— Спасибо, Маати-тя, — ответила она. От вежливого «тя» во рту будто пепел остался. — Может… может быть, мы встретимся позже? Кажется, я устала больше, чем думала.

— Конечно, — ответил Маати. — Я пришлю кого-нибудь, чтобы помочь тебе переодеться.

Она сделала жест благодарности здоровой рукой. Маати ответил простой позой. Их глаза встретились, и все невысказанное стало явным: их общее желание быть вместе, его решимость. Утренний дождь стучал по ставням, отбивая время. Маати отвернулся и ушел, расправив плечи.

На один вздох ей захотелось окликнуть его, затащить в комнату, в кровать. В последний раз ощутить кожей его тепло. Нечестно, что их телам так и не позволили сказать свое «прощай». И ничто бы ее не остановило, даже знание того, что Итани… Ота вернулся и спит сейчас в доме поэта, уже таком знакомом. Она бы окликнула, если бы не знала, что отказ Маати разобьет ей сердце. А он бы непременно ответил отказом.

Только и оставалось, что лежать в постели и заживлять телесные раны, болея душой. Она думала, что будет разрываться меж двух любовей, а оказалось, ее саму вытолкнули из круга. Дружба Оты и Маати оказалась сильнее, чем ее связь с каждым из них. Они покидали ее друг ради друга, и осознание этого стояло камнем в горле.

Маати стоял на мосту, глядя в бурый, как чай, пруд. В животе у него залегла тяжесть, а грудь стиснуло так, что ссутулились плечи. Ветер пах дождем, хотя небо уже прояснилось. Мир казался унылым и помертвевшим.

Он — Маати — конечно, знал, что Лиат ему не принадлежит. Если они и были вместе эти драгоценные недели, то лишь ради утешения и поддержки друг друга. И не больше. Теперь, когда Ота вернулся, все могло стать по-старому — как и должно было. Только раньше ему не было так больно. И не мучили воспоминания о Лиат — ее теле, ее губах. И не хотелось провалиться от стыда, глядя на серьезное продолговатое лицо Оты.

Нет, теперь уже ничто не могло стать по-старому. Наивно было считать иначе.

— Что, справился?

Маати повернулся налево, в сторону дворца. На мост поднялся Бессемянный, шелестя черным одеянием. Выражение его лица было каким-то неясным.

— Не знаю, о чем ты.

— Ты все-таки порвал с нашей дорогой Лиат. Вернул ее туда, откуда пришла. Теперь ее грузчик приплыл домой.

— Не знаю, о чем ты, — повторил Маати, возвращаясь к созерцанию пруда. Андат встал рядом. Их лица отразились в водной глади, бледные и расплывчатые. Маати пожалел, что у него нет камня — разбить это отражение.

— Ответ неверный, — произнес андат. — Я не дурак. И не слепой. Ты потерял девушку и тоскуешь.

— Никого я не терял. Просто обстоятельства изменились. Я знал, что так будет.

— Что ж, — чуть мягче произнес Бессемянный, — это все упрощает, верно? Он еще спит?

— Не знаю. Я к нему еще не ходил.

— К нему? Он в твоей собственной кровати, между прочим.

— Все равно, — пожал плечами Маати. — Я пока не готов с ним встретиться. Может, вечером. Главное, не сейчас.

Они надолго замолчали. С крон деревьев каркали вороны, подскакивая на тонких лапках, распластав черные крылья. Где-то в пруду вяло возились, посылая круги по воде, карпы-кои.

— Если я скажу, что мне очень жаль, легче станет? — спросил Бессемянный.

— Не особенно.