— Бывайте, други! — и даже отвесил поклон. Потом повернул грязно-красную и веселую рожу — и Введенская ахнула:

— Сахаров!

— Ну таки я, — заверил он, щеря давно не чищенные зубы. — Прибыл в родную гавань, жив, здоров и раскаялся. Хотя… — Рома ткнул в Кольку пальцем — все-таки сволочи вы все! Но я не в обиде. — И, достав спички, сунул Пожарскому.

Колька, офонаревший не меньше Сергеевны, машинально прикурил, протянул папиросы Цукеру, но тот отказался:

— Пошамать бы.

Колька отдал ему колбасу, и тот обрадовался ей, как родной:

— Наша! Жареная с салом. — И, впившись в батон всеми зубами, зажмурился и замычал от удовольствия. Приоткрыв один глаз, он глянул на Кольку. — И чего куксишься? Чем снова недоволен? Живой — живой. Свободный — свободный. Колбаса есть? Есть. Ольга ждет…

— Ждет?

— Выдохни, красный бакен. Ждет, еще как!

— Откуда ты такой странный? — спросила Введенская. — Полрайона подковать надо, а ты прохлаждаешься. Фу, дрянь какая на ногах, сапожник без сапог. Не стыдно?

— Человек имеет право на отдых, пусть и не по своей воле — но лучше в области, чем в тюрячке. Сапоги — это временно! — с достоинством парировал Цукер.

Катерина, стараясь не расхохотаться, прижала платок ко рту. Поборов неуместное желание, она строго, как положено, призвала к порядку:

— Граждане, прошу всех по домам. Достаточно на сегодня.

И они пошли гуськом — Введенская впереди, за ней чапал «худыми» сапогами Цукер, напевая что-то себе под нос. Снег падал медленно, лениво, будто тоже уже устал. Белые хлопья кружились, и Колька вдруг принялся ловить ртом снежинки. Ничего. Если никто не видит, то можно.