— Это да. И Савушкин их из музея подтибрил?

— Я не знаю деталей, — призналась Введенская, — должно быть, подтибрил, может, разбазарил, а потом как взяли его за горло — самому же пришлось искать по комиссионкам, скупкам, по воришкам. Хотя ему это было проще — цыгане, они всегда вместе… Может, и сам бывал в гостях — кто его знает? Найдет, где и у кого, — посылает на разведку мальчишку, тот разнюхает все — и к Лизе или к Щербину. Связь у них была через наш приемник.

— А дальше, значит, как мне надо было — под кровать и открывать дверь?

— Да, Лиза сидела в засаде, потом открывала дверь.

— И Лиза не знала, для кого ворует?

— Видимо, нет, держали связь через одного цыганенка… Ну неважно.

— А зачем же он ее в ремесленное запихнул, если она ему нужна была?

— Кто ж знает? — пожала плечами Катерина. — Может, решил все-таки в папу поиграть? А то и, что точнее, после кражи последней фигурки — Коломбины — уже были не нужны эти сложности, а может, он уже начал опасаться: попадется Лиза — что с ним самим будет? Он же не знал, что ты ее свистнешь.

— Я сам не знал.

— Да как знать, чего не знаешь, — двусмысленно успокоила Введенская, — а теперь ешь колбасу и успокойся. Все позади.

Колька занялся колбасой и смотрел в окно. За темными стеклами проплывали редкие огоньки, будто кто-то рассыпал искорки по бархату. На душе было куда легче, хотя мысли все еще расползались, как взбунтовавшиеся черепахи. Никак они не хотели выстраиваться в ряд, так, чтобы стало все понятно.

Пожарский старался осознать услышанное от Сергеевны — ну, это что-то такое, далекое, его не касающееся. Бесполезно все это понять. Но оказалось, что никак не уяснить даже то, что произошло именно с ним. И нельзя было нащупать, в какой момент он сам оступился. И оступился ли?

«Надо думать, что да, — решил Колька, — иначе ничего бы не стряслось».

Всплыло в памяти лицо Лизы — не такое, каким видел, а грустное и одновременно нездешнее, без улыбки. Глаза серые, быстрые остановились навсегда. И фигурку вспомнил — почему она не хотела от него уходить? Зачем вечно была рядом, у сердца, теплая, будто живая? Теперь нет обеих, и не понять — точно ли все это было, стряслось, или просто сон, тяжелый и путаный.

«Потом покумекаю. Завтра. Через год. Потом как-нибудь».

О чем думала Введенская — инспектор по делам несовершеннолетних, — лучше гражданам не знать. Потому что есть такие моменты, времена, поступки, когда все в чем-то да виноваты, и глупо обвинять во всем одного человека… но будет лучше, если за всех ответит только один.

Электричка причалила к платформе, они вышли. На станции никого не было, снег потихоньку падал, еще редкий, робкий, он чуть позже станет наглым и все захватывающим. Тепло и тихо, вдали лаяла собака, играла гармошка, да так залихватски: «Сыпь, все др-р-ребедень».

— Я покурю? — спросил Колька, Введенская разрешила.

Он достал папиросы, начал хлопать по карманам, мимоходом удивился, что во внутреннем пусто, нет куколки. И спичек, кстати, тоже не было.

— Тогда пойдем? — предложила Катерина, но тут со стороны области приближалась последняя электричка: возможно, у кого-то прибывшего будет огонек.

Причалила электричка, двери с лязгом открылись, на платформу шагнул человек, какой-то совсем несуразный: в ушанке, шинели, засаленной до деревянности, в сапогах, перехваченных один тряпкой, другой проволокой. Чудик этот крикнул оставшимся:

— Бывайте, други! — и даже отвесил поклон.