— Абсолютно правильно, — одобрил муровец.

Когда пришел Богомаз, Ненашев распрощался, пожав Кольке руку.

Григорий Александрович пришел с водой для чая, поставил кипятильник, извлек из сейфа буханку черного хлеба, масло в банке, увенчал все это кругом колбасы, толстой, в толстых блямбах жира и так пахнущую чесноком, что у Кольки голова пошла кругом.

Богомаз выстроил из продуктов невероятные бутерброды в несколько ярусов — как кулебяка. Запах чеснока, смешанный с маслом и свежим хлебом, ударил в нос, слюна хлынула мгновенно, и Колька едва успел сглотнуть, чтобы не опозориться. А Богомаз ничего, лишь подбодрил:

— Ты чего смотришь? Жуй давай!

Колька проглотил один бутерброд, второй ел, треща за ушами, третий — уже спокойнее. На четвертом сказал:

— Спросить хочу.

— Валяй!

— Кто этот Савушкин?

Григорий Александрович в задумчивости потер подбородок:

— Как тебе сказать-то так, чтобы не соврать. Ну, взяточник, вор, убийца, само собой, и клеветник.

— А почему он Вася, если Лев Давыдович?

— А он еще и самозванец. Присвоил чужие документы — так и дочь у него появилась.

Колька не поверил:

— Она что, совсем дура?! Родного отца в лицо не знала?!

— Почему сразу дура, многие не знают. Да там долгая история, родители разбежались еще до войны… Не тем будет помянут покойник Савушкин, был он редкий бабник.

— Понятно, — пробормотал Пожарский, который ничего не понял. — Значит, Лиза думала, что это он ее отец. Что же с ней случилось?

— Убита.

— Он убил?

— Если не ты, то он. Ты же не убивал?

— Нет.

— Значит, он, больше некому.

— А как же…

Тут дверь без стука отворилась и вошла Введенская — суровая, прямая, с втянутыми щеками, перетянутая ремнем, — прямо личность с плаката «Заменим мужчин, ушедших на фронт». Вошла четко и официально козырнула:

— Товарищ подполковник, старший лейтенант Введенская по вашему приказанию…

— Вольно! — не дослушал ее Богомаз. — Присаживайтесь, Катерина Сергеевна.

— Спасибо, нам на электричку, — ответила Катерина и осталась стоять, глядя в сторону. Колька торопливо проглотил, что было во рту, и сказал, что уже готов. Очень хотелось домой.

Григорий Александрович пожал ему руку:

— Ну, бывай, Пожарский. Прятаться от родной милиции, если не виноват, нехорошо, но все равно благодарю за службу.

— Спасибо. — Колька глянул на Сергеевну, и та сказала:

— Подожди в коридоре.

Когда за Пожарским закрылась дверь, Катерина некоторое время молчала, собираясь с мыслями, а Богомаз делал вид, что убирается на столе. Она не выдержала первой:

— Гриша, как ты мог?! Так обращаться с людьми, более того, с детьми!

Григорий Александрович, ничуть не смущаясь, доел бутерброд, смахнул в рот крошки, вытер рот, извинился и ответил:

— На данном этапе развития, Катерина, мы с тобой друг друга не поймем. Вот будут у меня свои дети, может быть, тогда…

— «Может быть»?! А чужие дети — это пусть, это можно?!

— Эти дети — воры, а один и убийца, — уточнил Богомаз.

— Они могли вырасти, могли раскаяться. А теперь их нет — и во многом по твоей вине. Ты это допустил, ты мог бы спасти — и ничего, ничего не сделал… Ты понимаешь, как это называется?!

Григорий Александрович поднял глаза, и Введенская осеклась, а он продолжил:

— Я начальник, мне и отвечать.