Но страх внушался лишь силой и умением; так говорил Наставник, так утверждали инструкторы ЦРУ, и эта истина была, разумеется, бесспорной. И в соответствии с ней Саймон решил, что встретится с донами в тот момент, когда не будет сомнений в его превосходстве и силе. Он должен переиграть их – тут, на Земле, власть над которой принадлежала им; он должен внушить им ужас – в лесах войны, где они считались кайманами и ягуарами, хоть были всего лишь стаей крыс.

    Таким был явный путь, и Саймон уже обдумывал акции устрашения, не забывая, впрочем, и о тайных дорогах. Куда они вели? В Форт и древний Архив, о котором рассказывал Гилмор? В резиденции власть имущих? К «торпедам», имевшим какую-то связь с заокеанскими странами? На улицы Рио, в таверны и кабаки? В гавань, к пирсам и кораблям? В другие города? В Разлом? В Чилийский и Аргентинский протектораты?

    «Куда б ни вели, – подумал Саймон, спускаясь по лестнице, – я их пройду. Но начинать, пожалуй, надо с Архива… Или с какой-нибудь крупномасштабной операции по истреблению крыс».

    Внизу люди Гробовщика грузили последние туго набитые мешки. В мешках позванивало, но не шуршало – бумажные банкноты тут доверием не пользовались. По двум причинам, о коих Саймон уже знал, и обе были довольно вескими. Во-первых, НДБ скомпрометировало идею бумажных денег; во времена домушников их выпускали километрами для пополнения казны, пока не случился Большой Передел. Домушников побросали кайманам, и в целях оздоровления экономики сменили печатный станок на штамповочный пресс. Серебра в ФРБ хватало; его добывали в неистощимых аргентинских рудниках, и это явилось второй причиной, чтоб отказаться от ненадежных клочков разрисованной бумаги. Монеты чеканили разных достоинств, от десяти до четверти песо, но все кроме медных гривен, именовались песюками.

    Люди Пако набились в фургон, а сам Гробовщик, развалившись на заднем сиденье лимузина рядом с Филином и Проказой, любовно перебирал блестящее серебро.

    – Большие деньги – хорошо, но очень большие – еще лучше, – заявил он.

    – Кто бы спорил, – отозвался Пашка, а на лице молчаливого Филина изобразилось одобрение. Пако поскреб лысину.

    – Тысяч семьсот огребли, аж колеса на тачке проседают!

    Считай, трехмесячная Монтальвашкина выручка, всех «плащей», сколько их ни есть. И делиться ни с кем не надо… Ну, и куда такие деньги пустим, дон Кулак?

    – В дело, – проинформировал Саймон.

    – В какое?

    – Не понимаешь?

    Монеты из ладони Пако с тонким звоном посыпались в мешок.

    – Понимаю, чего ж не понять. Бог соображалкой не обидел. В дело так в дело. На трапезу, скажем, на вилки всякие, сковородки, ложки-ножики и на ручки, чтоб за ножики держались… Так, э? А кушать-то с кого начнем? С самых крутоватых или с тех, кто помягше будет?

    – А что, есть и такие? – поинтересовался Саймон, усаживаясь за руль.

    Этот вопрос заставил Пако погрузиться в размышления – похоже, среди намеченных к трапезе слишком мягких не водилось. Не дождавшись ответа, Саймон обернулся, посмотрел на его задумчивое лицо и промолвил:

    – Ну, если ты все понимаешь, так скажи, согласен или нет?

    – А что говорить? После таких-то дел. – Пако пнул лежавший в ногах мешок.