Он направился к обтянутому крокодильей кожей креслу и сел, не дожидаясь приглашения. Кресло стояло особняком, в конце овального стола, что был поближе к аркам. В проеме левой вытянулся Клык, за ним построились в шеренгу верту-хаи. В бойницах под потолком поблескивали стволы, задубелой дверью раздавались гул, лязг металла и скрип кожаных сапог.

    Сигара в губах дона Грегорио дрогнула.

    – Останешься, Клык. Людей отпусти. И пусть скажут, чтобы качки не орали. – Он кивнул на дверь.

    – Мои тихие, – проскрежетал старый Хайме.

    – Зато кретины Хорхе рвут глотки за двоих. – Главарь. смоленских отложил сигару и поднял холодные глаза на Саймона: – Ну, так кто же к нам пожаловал? Брат Рикардо-Поликарп Горшков?

    – Не похож, судари мои, – тут же откликнулся Хайме. – Тот, как мне говорили, пощуплее. Потоньше, значит, в кости. И не такой нахальный.

    – Тогда – Железный Кулак? Изверг с Пустоши?

    – Чей изверг? – Хайме обвел взглядом сидящих за столом. – Не наш, чтоб мне единственной руки лишиться! Был бы наш, мы бы его узнали. У Монтальвана и Трясунчика таких тоже не водилось. Может, Федькин? Из отложившихся гаучо? Или срушник? От досточтимого пана Сапгия?

    – На гаучо тоже не похож, слишком чистый и сытый, – возразил Грегорио. – А срушники, как всем известно, прибывают морем с севера, не с юга. Где это видано, чтоб срушник из Пустоши приехал? К тому же больно он для срушника шустрый. Те банков не грабят, да и в Озера не суются.

    Саймон с интересом следил за этим спектаклем. Похоже, его собирались потоптать и унизить – либо выяснить, как он отреагирует на унижение. Знакомый прием; схватки у в6-инов-тай всегда начинались с Ритуала Оскорблений и с Песен, восхваляющих доблесть бойцов. И Саймон, не разжимая губ, начал петь про себя Песню Вызова – а это значило, что дело без крови не обойдется.

    Тем временем беседа продолжалась.

    – Не изверг и не поп, – пробормотал дон Хайме, покосившись на вожака крокодильеров. Тот при упоминании об Озе-Рах начал багроветь, нетерпеливо ерзать в кресле и стискивать кулаки. Анаконда грозно хмурился, а дон Эйсебио Пименталь был спокоен, как монумент из черного базальта, прикле-бнный к креслу.

    – Не изверг и не поп, – пробормотал дон Хайме, покосившись на вожака крокодильеров. Тот при упоминании об Озерах начал багроветь, нетерпеливо ерзать в кресле и стискивать кулаки. Анаконда грозно хмурился, а дон Эйсебио Пименаль был спокоен, как монумент из черного базальта, приклеенный к креслу.

    – Не изверг и не поп, – повторил старик погромче, глядя на Саймона. – Такой молодой… юноша, можно сказать… а сколько загадок и неприятностей.

    – Неприятных загадок, – уточнил главарь смоленских, в свой черед рассматривая Саймона.

    – Есть предложения, дон Грегорио?

    – Разумеется, есть. Крючья в ребра, и повесить над ямой. С муравьями или с термитами. А Карло послушает, кто он таков и зачем к нам явился. Послушает и доложит. Эй, Клык! Где тут у нас подходящая яма?

    Дон Грегорио повелительно взмахнул рукой, и этот жест словно подбросил Саймона в воздух. Массивная столешница дрогнула, кресло отъехало в сторону, и стремительная тень, размытая, как зыбкий фантом, метнулась к арке. Мгновение, и фантом вновь обрел вещественность, размер, объем и плоть. Ричард Саймон стоял на парапете галереи, окаменев у пропасти, как статуя возмездия: ноги широко расставлены, руки подняты над головой, а в них, пойманный за шею и лодыжку, кричит и бьется человек.