Творения человека с хвостиком были развешаны на фанерном щите: карикатурные, топорно исполненные портреты — гипертрофированно-огромные носы, вспухшие губы, надувшиеся лбы, выпученные глаза, саблеобразные зубы.

– Нравится? — спросил он, и, наблюдая за моей реакцией, сам же и ответил: — Нет, не нравится. И правильно… Тем не менее мой жанр глубоко реалистичен.

– Да-да, это невооруженным глазом заметно…

– Да вы не смейтесь, не смейтесь… Человек по природе своей ба-а-а-а-льшая скотина. Я просто показываю ему, насколько же он скотина. Всегда был — а теперь особенно.

Я собиралась, было, дать этому чудному портретисту дельный совет:

ЛЕЧИТЕСЬ У РАФАЭЛЯ ЗОТОВА!

МОЛОДОЙ ЦЕЛИТЕЛЬ ИЗБАВИТ ВАС

ОТ НЕДУГОВ, МУЧИВШИХ ВАС ДОЛГИЕ ГОДЫ!

…однако что-то сбило меня с толку… Что-то меня здесь, среди мольбертов и картонов, все время отвлекало…

Да: бесконечное однообразие мелодии. Мальчик ни разу не сменил тему, он старательно выгачивал на своем баяне один и тот же музыкальный текст — это была тема из "Крестного отца".

10

Минут пять я стояла перед приземистым зданием с коротким козырьком и приходила в себя.

Четко следуя плану, начертанному арбатским портретистом, я быстро нашла этот домик.

Это был больничный морг.

Наконец я собралась с силами, поднялась по ступенькам, прошла в притененный холл, заполненный молчаливыми людьми с каменными лицами. В углу, на лавочке, в деревянной позе сидела средних лет женщина в черном, с воспаленными сухими глазами, ее мертвые руки лежали на коленях, а взгляд был направлен в никуда.

Справа дверь. Оттуда вышел молодой человек в строгом черном костюме, пересек "зал ожидания", осторожно коснулся плеча женщины, что-то шепнул ей на ухо. Она почти не шелохнулась, только тенью кивка обозначила, что сообщение дошло до нее.

За дверью — тесный коридор, он вывел меня в сумрачное помещение с низким потолком. Пахнет сыростью, цементом и еще — едва-едва слышится странный, совершенно неуместный в этих стенах запах… Такие водятся в общественных туалетах.

В центре зала на постаменте открытый гроб, возле него суетится пожилая женщина в грязном халате, ее действиями руководит мужчина в ярком цветастом свитере. Он стоит спиной ко мне.

– Бушку ему, бушку поверни!

Наверное, он почувствовал постороннее вторжение в "обитель скорби", зыркнул через плечо, огрызнулся:

– Ну, что еще! Русским же языком…

– Здравствуй, Сеня! — сказала я.

– Привет, — прохладным тоном откликнулся он.

– Что это ты — при мертвых?

А он изменился: аккуратная короткая стрижка, здоровый цвет лица, располнел — сказывается, наверное, добротное питание.

– Работаю, — пояснил он. — Извини, мне некогда.

Я вышла на улицу. Сыпал мелкий дождь. Я вернулась под козырек и закурила. Минут через десять он вышел.

Иван Францевич? Ну, мать, — вспомнила бабушка, как девушкой была! Нет, не заходил, не видел, не слышал. И не хочет — заходить, видеть, слышать. И не надо вот этого, не надо! Закатывать глаза, обмирать, выкобениваться! Нормальная работа; очень, кстати, полезная — похоронный агент избавляет людей от множества тяжких хлопот; гробы заказывать, цветы, венки, панихиды — для скорбящих это слишком тяжело; похоронный агент, в конце концов, есть носитель милосердия — своим трудом отодвигает, отстраняет скорбящих от этой мороки.

Подошел водитель катафалка, пожилой, сухопарый, опрятный мужичок в кожаной шоферской куртке, попросил сигарету. Под мышкой он держал книжку "Сборник анекдотов"; вернувшись за баранку, закурил, раскрыл книгу, углубился в чтение.