– Да не было у него никого! — выкрикнул Музыка. — Я-то знаю! Ни племянников, ни деверей. Жена была — да, давно. — Ну так и умерла она три года назад, мне Ломоносов сам говорил.

Музыка заплакал — ни с того ни с сего, без подготовки; лицо его было неподвижно — наверное, именно так, без всхлипов и стонов, льют иногда с тоски большие каменные слезы гигантские серые изваяния на острове Пасхи. Панин отвел его в комнату, уложил и вернулся к шахматному полю; двинул вперед свою пешку, вопросительно посмотрел на меня.

– Нет… Я сегодня разыгрываю глухую сицилианскую защиту. А ты решил поставить себе мат?

Он повертел стопку в пальцах, вернул ее на стол.

– Ладно, тайм-аут…

Он принял душ, поджарил яичницу, поковырял вилкой, есть не стал; спросил, как поживают мои комиксы.

А-а, комиксы, любимый жанр туземцев Огненной Земли… я немного о них забыла — влюбленность отвлекает, сам знаешь, милый мой друг детства.

– Давай-давай, трудись, не оставляй стараний, маэстро! — напутствовал меня на прощание Панин.

Не оставляю, милый друг, ладонь моя по-прежнему на лбу, а правая рука все что-то чертит на листе бумаги: профили и анфасы, кружочки, квадратики, ромбики, игрушечные домики с трубой, дымы в трубе, цветочные головки, собачьи мордочки, самолетики, пистолетики — бессмысленный набор фигур и контуров; однако законы жанра мне ведомы: придет момент, и рука вычертит на бумаге нужную фигуру, а Сергей Сергеевич Корсаков вытолкнет из меня какой-то пароль времени и эта реплика закончит композицию, установится в белом, напоминающем крошечное облачко, поле пустоты ("пузырь" — кажется, так называется графическое оформление пространства реплики), и к губам какого-то тайного пока для нас персонажа протянется похожий на бесконечно вытянутую запятую соединительный знак.

Я выглянула в окно. Стоял совершенно желтый вечер, беззвучный и бесшумный — такие прячет под своим подолом бабье лето.

2

В дневном небе не различимы Млечные Пути, однако они наверняка стояли на своем высоком месте, и высыпали на меня свою белую мелкую крупу. Что же это было? Да, первое инстинктивное желание: рвануться, бежать и скрыться в пещерах, а камням, падающим с неба, прокричать: падите на меня и сокройте меня!

Зина, наконец, позвонил, сказал, что вернулся, очень устал, сейчас заедет, и мы отправимся куда-нибудь "проветриться". Зная, что за этим "проветриться" может скрываться бездна вариантов, я спросила совета относительно характера туалетов: мы на светский раут? или едем грабить банк? Он пробубнил что-то маловразумительное.

Он запаздывал, я решила подождать на улице.

Середина дня, в окрестных конторах обеденный перерыв. Хуже нет — ждать и догонять. Чтобы отвлечься, я принялась рассматривать публику. Девяносто процентов граждан выглядели "фирмачами" — ну что ж, это не более чем оттиск того особого социального устройства, которое установилось в последние годы на Огненной Земле, где не осталось больше ни рабочих, ни крестьян, ни сдавленной этими тяжелыми классовыми глыбами "прослойки"; теперь абсолютное большинство туземцев либо сотрудничает в фирмах, либо этими фирмами владеет.

Мое внимание привлекла женщина средних лет, в длинном кремовом кожаном плаще — упругая, энергичная походка, осанка, выражение лица говорили о что она из разряда тех, кто "владеет". Ни с того ни с сего она вскрикнула, взметнула руки — точно хотела вспорхнуть с тротуара — и медленно, закручиваясь винтом, стала оседать на асфальт.

Было впечатление — из нее что-то выпало.

Это был камень. Это был булыжник размером с кулак, гладкий и серый.