– Я понимаю, Митя, понимаю. Но там, на улице — типичнейший, хрестоматийный китч. Боюсь, я долго в нем не протяну.

– Протянешь… Освоишься. Мутационные резервы человеческого организма неисчерпаемы. Чтобы там, — он бросил скрепку в стекло, за которым стоял молодой человек с короткой стрижкой и делал мне какие-то знаки, напоминающие игру дедушки и внучка в "козу" — там выжить, надо просто мутировать… О чем ты сейчас подумала?

Мне стало стыдно. Я думала о том, что, не будь Мити за столом, я стащила бы с себя джинсы и показала молодому человеку свое "лицо женщины" — в порядке намека на то, что его общество мне неприятно.

– Вот видишь, — улыбнулся Митя. — Сможешь, сможешь. Подумаешь — китч. В нем вполне можно освоиться. Живет же все цивилизованное человечество.

Молодой человек убрался.

– Не знаю, не знаю… У меня такое ощущение, будто меня медленно, но верно сживают со света. Вытесняют отсюда, понимаешь? Помнишь, мы во дворе в ножички играли?

Да, чертили на земле круг, бросали ножичек; я всегда проигрывала; соперники отрезали у меня территорию кусок за куском, кусок за куском — и в конце концов я оказывалась на крохотном пятачке, где едва можно было устоять на одной ножке, да и то, поднявшись на цыпочки… Кусок за куском: сквер с лепной вазой, где дети целовались под сиренью, — там теперь отель и какая-то дорого одетая мадам оглушительно портит воздух… Большая улица — там теперь вотчина CAR-GIRLS; под часами даже спокойно постоять нельзя.

Митя горько усмехнулся:

– А ты как думала? Это ведь война.

Я оторвалась от созерцания уличных сцен.

– Кого — с кем? А, Митя?

– Их — с нами. Они действительно потихоньку сживают нас со света; для этого вовсе не обязательно в нас стрелять. Достаточно просто укоренить этот образ жизни, — он собрал скрепки, ссыпал их в вазочку с карандашами. — Они в состоянии платить миллион за пачку пельменей, а я нет, — он указал на дверь. — И аренду за этот магазин я тоже платить не в состоянии.

Это я уже проходила: "Московская недвижимость всегда в цене!" Наверное, когда я приду сюда в следующий раз, то на стеллажах вместо книг найду валютные бутылки, ананасы и аппаратуру.

– Ты куда сейчас? — спросил он, провожая меня до выхода.

Я к бабушке. На кладбище. Настроение такое… Кладбищенское вполне.

4

До бабушкиной могилы я так и не добралась.

Такого количества роскошных автомобилей я в жизни у Ваганьково не видела.

Я уже привыкла к тому, что на Огненной Земле кладбища представляют собой что-то вроде площадки для аттракционов, где толпы зевак, которым совершенно наплевать на их неуместность среди этих могил, на то, что они тут посторонние, шляются у оград, разбрасывают бычки и конфетные фантики…

Однако публика, наводнившая Ваганьково, впечатления зевак с рыночной площади не производила.

Кое-как я протолкалась в плотной массе строго и очень добротно одетых людей, приподнялась на цыпочки, увидела человека в гробу.

Красивое и очень качественное лицо, интеллигентная седина.

Больше я ничего не помню.

Сколько длился антракт, сказать трудно. Занавес, наконец, отползает в сторону, и я слышу острый запах нашатыря.

Потом вижу: низкий потолок, матовые стекла, женское лицо — каштановые волосы выбиваются из-под докторской шапочки.

– Ну вот и хорошо, милая моя, вот и славно, — говорит доктор. — Ничего страшного, это просто легкий обморок. Полежите спокойно. Такое часто бывает на похоронах.

– Я его знаю.

– Естественно, знаете, раз пришли хоронить, — доктор ласково поглаживает меня по голове… — Что вы? Что вы там шепчете.