|
. Да, точно, в третьем поколении; вещество безбожества в крови у тебя, в генах, и тем не менее находишь ты мерзким, отвратительным поведение царьков твоей Огненной Земли — безбожников не меньших, нежели ты, а стократно больших — вторгающихся в храм и деревянно торчащих там по православным праздникам под обстрелом телекамер — на то они и царьки, им все можно, даже храм осквернять своим присутствием… Так что вставай, белка, скакни на подоконник, уцепись своими острыми коготками за раму, выбирайся через форточку из дома, прыгни на карниз, а с него, по водосточной трубе, сползи осторожно к земле — твои боги здесь: слышишь, ветер завывает? Он твой братец — что ты, братец, этой ночью голосист? Дождь сыпется — что сыпешься, братец, шуршишь, шепелявишь? Кошка в подъезд метнулась — ты куда, сестренка? Беги, белка, беги, брат старый тополь подвинется, посторонится, освободит тебе место — встань на колени, подними лицо к небу, видишь, сестрица луна у братца неба на плече сидит? Вот твоя икона — молись на нее, завой, как воет братец волк в ледяной тайге…
Что же ты, сестрица луна, с бедной белкой делаешь, зачем навела на охотника, зачем обрекла водить в двух игровых полях зараз — он же подстрелил меня, охотник; да, он метко стреляет, и рука у него твердая — послал мне пулю прямо в глаз, он знает дело, надо в глаз бить — чтоб беличью шкурку не попортить. До чего земля холодная… Так уж пора, скоро снега лягут. Как бы не застудиться. Я поднялась, отряхнулась, поглядела в небо, где бледная лента Млечного Пути стелется. Что-то с луной происходит, странный какой у нее этой ночью оттенок… Да, луна была как кровь.
6
Пора идти к Панину. Он тоже охотник, летом часто ездит куда-то в подмосковные угодья, работает в охотхозяйстве, заготавливает корм для кабанов на зиму. Я всегда плохо понимала смысл этих заготовительных трудов — все равно рано или поздно этот несчастный кабан на панинскую пулю наткнется, и если даже Серега промажет, все равно кто-нибудь из охотничьей братии подстрелит… Хотя вряд ли Панин часто промахивается — он же стреляет с детских лет, когда-то под нашим старым добрым небом я даже однажды ездила на соревнования и хорошо помню, как он стоял на огневом рубеже, ссутулившись, глядя на кончик ствола; долго стоял, потом бросал какую-то короткую, упругую реплику, кажется — "Дай!" — и вскидывал ружье, а я, проглотив от восторга дыхание, следила, как разлетаются в клочья летящие где-то очень далеко и очень высоко тарелочки… Если мне не изменяет память, он дострелялся до какого-то разряда. Охотничья литература хранится у него на верхней полке стеллажа: Сабанеев, масса других книжек, книжонок, брошюрок в дрянных бумажных переплетах, справочники, каталоги… Я забралась на стул, стала перебирать книги. – Ты поточней не можешь сказать, что тебе нужно? — спросил он. — Охота — слишком широкое понятие. Необъятное. Может, тебе для начала "Записки охотника" дать? Ты хоть помнишь, кто автор этой повести? – Конечно, — ответила я, листая Сабанеева. — Гоголь. – Тоже мне, филолог с высшим образованием! — саркастически усмехнулся Панин. — "Записки охотника" написал Мусоргский. Хоть он и был, кажется, придворным живописцем, однако все же наш человек, много пил. – Серега, давай мы об этом в другой раз. Панин тонкий человек — он моментально догадался, что мне не до шуток. – Что тебе нужно? Конкретней! Я ищу книжку с картинками, на них изображены охотничьи ружья, много всяких-разных; помнится, на этой полке была такая книжка, однажды я ее листала. – Так бы и сказала… Вон она, слева. |
