– А куда это мы? — спросил Зина, когда мы сворачивали с трассы на проселочную дорогу. — На пикник?

Впрочем, мы уже приехали. Я поставила машину на прежнее место, за кустами бузины.

– Удачное место для пикника, — оценил Панин, обходя дозором кладбище.

– Помнишь, да? — я тронула Зину за локоть; он стоял, привалившись к березе, и смотрел на трассу.

Он кивнул, обнял меня.

До чего же уныло кладбище в ноябре… Как хорошо было здесь поздним летом; тихо, покойно и благостно — а что теперь?.. То ли это ветра свист, то ли падает последний лист, то ли другой украл поцелуй с любимых губ.

– Место выбрано прекрасно, — Панин уже накрыл "стол" на плащ-палатке и теперь сидел, скрестив ноги по-турецки на надувном матраце. — И главное, что потом далеко ходить не надо. Тут и устроимся, — он повертел головой, обозревая черные кресты, обступившие наш трапезный стол. — Когда у нас должен грянуть праздник?

– В двенадцать, — ответила я. — Так мне "брат Йорген" сказал. В полдень.

– Пять минут осталось, — возвестил Панин, глянув на часы, и достал из сумки бутылку шампанского. — Просалютуем в честь праздника.

Я подумала, что шампанского всего большого мира не хватило бы на это салютование: приходилось бы нам все последние десять лет стрелять из бутылок — просто каждую минуту палить. Зина уселся за "стол", я опустилась на корточки, прислонилась щекой к березовому стволу, сырому и шершавому, прокрутила в памяти свои комиксы — что-то в них есть от тяжкой сердечной болезни; да, Панин прав, говоря о саморазрушении этого текста, где каждый кадр переживает что-то вроде микроинфаркта — и вот теперь этот сюжет в целом шарахнет инфаркт миокарда, обширный и смертельный; и вот произойдет великое землетрясение, и вышел дым из кладезя, как из большой печи, и помрачилось солнце и воздух, звезды небесные пали на землю, как смоковница, небо свернулось в свиток и исчезло, а луна сделалась как кровь — ну же, всадники небесные, скачите, ваш пришел черед; ты, всадник на коне белом — подними свой лук; и ты, на коне рыжем, взмахни своим мечом; и ты, на коне вороном — крепче держи свою меру в руке; и ты, на коне бледном — приступай, умерщвляй мечом и голодом, мором и зверями земными.

Грохнуло.

Значит — двенадцать.

Я упала ничком на землю и прикрыла голову руками.

Не знаю, сколько я так пролежала, укрывшись, спрятавшись — в себе самой: когда приходит этот Праздник, иного укрытия человеку не дано.

Наконец, я рискнула поднять голову.

Бутылка из-под шампанского дымилась в руке Панина, из горлышка вяло выползала белая пена и осыпалась в плошку с кутьей.

С минуту мы все втроем тупо глядели на это горлышко.

Потом оно начало описывать дугу — медленную, широкую и плавную; размахнувшись, Панин зашвырнул бутылку в кусты, вцепился скрюченными пальцами в волосы.

– Какая бездарность! — выл Панин, ритмично раскачиваясь. — Какая же чудовищная бездарность! Даже этот текст мы не в состоянии отработать по-человечески! — откачавшись, Панин поднял лицо — глаза у него были свирепые и совершенно трезвые; милый друг детства умеет в нужный момент трезветь, совершенно трезветь, кристально. — А ты-то что, ты-то! — заорал он на меня. — Что ты свои Млечные Пути-то через сито просеиваешь?! Что ты дергаешь-то, что дергаешь… Надергала и рада… Солнце стало мрачно, как власяница… Звезды небесные пали… Луна сделалась, как кровь… Да пойми ж ты! — он встал из-за "стола", подошел к березе, поднял меня, поставил на ноги. — Пойми, рыжая, людей убивают и жрут, последний классик прав — есть такой обычай у туземцев Огненной Земли.