– Я тебе объясню… Дело было на площади, где генерал встречался с ветеранами войны против немцев. Снайпер выстрелил ему точно в висок. Но пуля прошла в миллиметре от головы. Знаешь, почему? Де Голль в момент выстрела наклонился. Догадываешься, почему?

Федор Иванович молчал.

– Он наклонился, чтобы поцеловать какого-то старика в щеку. А тебе это никогда не придет в голову — вот так наклониться, никогда.

* * *

Толково, расценил Зина мой план и спросил, когда я этот творческий замысел собираюсь претворять в жизнь. Прямо сейчас? Если так, то он поедет со мной — он не уверен, что все сойдет гладко.

– Нет, Зина, не сейчас. Позже… Мне надо дочитать до конца еще один текст.

Просто у меня есть подозрение, что я водила не в двух игровых полях, а сразу в трех.

3

На Сергея Панина я собираюсь подавать в суд: в конце концов Огненная Земля — это цивилизованная страна, мы не так давно подписали Бернскую конвенцию по авторским правам — и, значит, Панину не отвертеться.

Агапов тупик — Марьина Роща — Агапов тупик: таков маршрут моих перемещений в пространстве; желтое бабье лето — серые ветры конца сентября — ноябрьский снег, холода в десятых числах: приметы движения во времени.

Втроем — Панин, Музыка и я — мы собирались на "сорок дней". Когда убили Костыля — третьего или четвертого — выяснить так и не удалось, поэтому мы просидели за столом два дня, четверг и пятницу, одиннадцатого и двенадцатого.

Дня через три я нашла в Доме с башенкой бумагу, о которой говорил Зина. Это был стандартный договор: пожизненная пенсия в обмен на жилплощадь. Там, кстати, оговаривалось, что расходы по похоронам тоже берет на себя фирма. Прочитав этот пункт, я подумала, что в ходе нашей предстоящей беседы с Федором Ивановичем буду настаивать на еще одном параграфе соглашения: пусть хоть наизнанку вывернется, но отыщет через своих сатрапов тех обезьян, которые сделали Францычу последний укол; и пусть те укажут место, где они старика зарыли, извлекут его останки из земли, и Федор Иванович оплатит похороны.

Взяв договор, я отправилась к Панину и застала его за неожиданным занятием: он исступленно долбил на машинке; никакого внимания на меня не обращал, отмахнулся: ой, уйди ради бога, у меня работа горит!..

На столе уже возвышалась приличная кипа исписанной бумаги.

От нечего делать я взяла пару листков…

Потом схватила всю кипу и стала читать. Добравшись до середины повествования, я уже хорошо понимала, что к чему.

– Мерзавец! — закричала я. — Ты захапал мои комиксы!

Панин оттолкнул от себя пишущую машинку. Вид у него был крайне виноватый. Некоторое время он собирался с силами, прежде чем приступить к объяснениям.

Оказывается, один знакомый — милейший человек, критик, хорошие книжки про Шукшина прежде писал, — отвел его в одно издательство; там их приветливо и тепло встретили, чаем с баранками поили… Очаровательные такие женщины — спокойные, тактичные и внимательные… Ну, словом, Панин подписался быстро накатать роман и даже аванс получил — на эти деньги я, кстати, пиво пила в кабаке с поэтичным названием "ВИАРДО". Теперь надо рукопись сдавать, сама понимаешь, запарка, то да сё…

Нет, милый друг детства, я понимать ничего не хочу, это мои тексты, мои кровные комиксы, ты их просто обработал, но автор их — я, а ты — так себе, аранжировщик.

– Я на тебя в суд подам, Панин.

Ах, мерзавец… Панин обладает потрясающей способностью: он умеет в нужный момент произнести именно то, что необходимо для разрядки ситуации…

Это был именно тот случай.

Он поднялся, подошел, обнял меня, поцеловал в щеку и шепнул на ухо:

– Ты ж понимаешь, гонорар… Если, конечно, мне дадут какой-нибудь гонорар… Так вот, если мне дадут гонорар, то мы, естественно, просадим его с тобой в Терсколе… Зима ж на носу, ты чего, рыжая, пора точить канты на лыжах!

И я растаяла.