Возможно, по внешнему впечатлению эта жизнь и выглядела легкой, порхающей, но на самом деле ребятам приходилось туго — они жаловались мне, что клиентки, дорвавшись до будуара, ни в чем себе не отказывают и требуют отрабатывать гонорар до последней копейки, причем демонстрируют изобретательность такого класса, что Чиччолина, окажись она здесь, в компании наших крутых бизнес-баб, смотрелась бы первоклассницей, читающей сексбукварь по слогам, тогда как все вокруг заняты высшей — математикой.

Заведение помещалось в старом, еще дореволюционной раскройки доме, и самое смешное, что хозяйку действительно звали Зоей. Зоя Сергеевна, дама лет сорока, приятная во всех отношениях.

Встречаются имена, само звучание которых провоцирует ассоциативные фантазии: ну, например, Варвара — это, как еще классик унюхал, есть нечто мужиковатое, грубоватое, да к тому же еще и рябое. В имени Зоя присутствует острое, жужжащее, осиное начало — 3-з-з-оя! — поберегись, а то напорешься на жало! Наша Зоя вполне соответствовала ассоциативной подоплеке имени — короче говоря, была стерва. Только законченной стерве придет в голову называть мужской половой орган настолько трогательно — "зизи" — и самым тщательным образом тестировать кандидатов в сотрудники.

Чтобы заполучить должность, требовалось приблизительное знание манер света, то есть: не рыгать в обществе, не сморкаться с треском, не ковырять спичкой в зубе — однако и это в конце концов мелочи. Проходной балл в конечном итоге обеспечивал именно "зизи" — его размеры, формы и другие понятные наметанному женскому глазу достоинства.

Зоя запиралась с претендентом в комнате — как-то раз мне случайно пришлось присутствовать при этой процедуре. Парень стоял без штанов и глядел в потолок. Зоя сидела в полуметре от него на стуле в той характерной позе, в какую закован шедевральный мыслитель — впрочем, Зоя позаимствовала у Родена не столько позу, сколько общее настроение: взгляд у нее был такой, как будто в созерцании "зизи" она постигала некие философские тайны.

Принимая меня на службу в качестве тапера, она — скорее всего по инерции — пожелала оттестироватъ и меня; ее претензии я вежливо отмел, сославшись на то, что кондиции "зизи", возможно, и сказываются на качестве музыки, но в конечном счете играют на фортепьяно не этим. Она неохотно согласилась.

Тетки к нам захаживали в большинстве своем закомплексованные, скобареватые, с типично торгашескими привычками и голосами, но душевные, что характерно, и почти сплошь замужние — мне их бывало даже жаль. Но однажды заявилась чудовищно вульгарная баба. Она крепко набралась за ужином при свечах и все норовила усесться мне на колени; я ей вежливо указал на то, что между мной и "Petroff" ым возможен посредник, но это — на крайний случай — будет нотный лист, а не ее, стельной коровы, задница. Поднялся крик, началось битье хрусталя — одним словом, наглую бабу вывели обрадованные мужики. Но меня в результате отлучили от должности тапера, а жаль… Я успел полюбить — тяжелые глухие гардины, белоснежного "Petroff" а и этих несчастных баб.

В память об одной из них у меня остался магнитофон — прекрасный "филипс". Обстоятельства, связанные с этим приобретением, я до сих пор вспоминаю с легкой дрожью в коленях. Дело было за неделю до печального инцидента с битьем хрусталя.