– Тараканов?

– Врач говорит, ему мерещится, будто по кровати ползают тараканы… Огромные, в полладони длиной. Ты что-нибудь понимаешь?

Пока понимаю только одно: ньюс-бокс рехнулся.

– Где это можно полистать? — я указал на голубую папку.

Катерпиллер кивнул на дверь в торце кабинета.

Там крохотная комнатка для отдыха. Обшита жженым деревом. Мягкий диван, столик, холодильник — никаких посторонних шумов. В шкафчике чайный сервиз кофейный сервиз, обойма устойчивых стопок, букет хрустальных фужеров.

– Ты что, копируешь больших начальников? — спросил я, закончив беглый осмотр рабочего места.

– С чего ты взял?

– Ну, как с чего — все прежние начальнички держали в своих кабинетах такие интимные закутки с холодильником, а в холодильниках мерз коньяк, икра мерзла, рыба красная, то да се…

– Ладно тебе! — опять огрызнулся Катерпиллер.

Битый час я изучал материалы. Как верно заметила Виктория, информация была компактна. В торговых, посреднических делах я ни черта не смыслю, практически ничего существенного из голубой папки не почерпнул.

Когда-то их лавочка, насколько я понял, представляла собой обычную посредническую контору: "купи — продай". В формуле не столько важны "купи" и "продай", сколько тире между ними. Их лавочка и действовала в пространстве этого тире, имея посреднический процент. С этого, во всяком случае, начиналось дело. Далее шли совсем уж для меня темные бизнес-дела: фирма целиком переключилась на операции с недвижимостью.

Я понял, что ни грамма смысла из этой бухгалтерии не вытрясу.

– Дело с размахом, — поделился я впечатлением с Катерпиллером. — Правда, меня удивляет одно обстоятельство.

– Ну? — спросил он.

– Что-то ничего в ваших архивах не сказано про собак… Это подрывает устои.

– Собак? — тупо удивился он.

– Ну да, собак… Сказано же: воровать книги, собак и казну в России никогда не считалось зазорным…

Он открыл было рот, но обсуждать на трезвую голову, что имел в виду Иван Сергеевич Тургенев, охоты у меня не было; я записал адрес ньюс-бокса и направился к выходу.

– А ну-ка, постой… — тихо произнес Катерпиллер за моей спиной — в его голосе я уловил властные интонации.

В первый момент мне показалось, что он немного смущен. Но я ошибся: с него, задумчиво грызущего ноготь, — мгновенно и вдруг — стекла характерная глазурь буржуазности. За столом сидел постный чернявый мальчик, сын медноголосого солиста воинского ансамбля, каким я его знал, когда все мы жили под нашим старым добрым небом.

– Ты, насколько я понимаю, все там живешь, в Агаповом тупике? Как там? Я сто лет не был. Как там?

Я пожал плечами. Как? Да никак. Все по-прежнему: сто лет и все одно и то же.

– Слушай, — он сосредоточенно разминал уголки глаз, — подворотня наша — помнишь? Цела она?

– Да вроде на месте… — в его неожиданном интересе к нашему старому доброму небу крылся какой-то подвох; я не понимал, что именно меня встревожило, но, определенно, он вспомнил про подворотню неспроста.

– И стены все по-прежнему облупленные? И лужа посередине?

Я попробовал заглянуть Катерпиллеру в глаза, но он отвел взгляд в сторону… Все так: стены облуплены и в пятнах плесени. Лужа. Если он сейчас вспомнит про доску…

– И доска — через лужу?

У меня засосало под ложечкой: что-то здесь было не так, и я не понимал, что именно.