Впрочем, вряд ли кто из классиков мог предположить, что наступит время, и на дворе у нас будет не весна и не осень, не зима или лето, а просто — "Большой налет" Хэммета. А в "зоне боевых действий", где половина населения таскает с собой боевое или нервно-паралитическое оружие, любая выходка помешанного смотрится чем-то вроде детской игры в куличики.

5

Я вернулся домой к середине дня. Сварил кофе. Чашка кофе и сигарета — вот что мне было нужно. Но сигарет не оказалось.

Делать нечего, придется прогуляться к метро*.

Перед спуском в подземный переход стояла гигантская автоцистерна. В таких емкостях перевозят мазут. Картонка на раскладном столике уведомляла, что в цистерне плещется вино "Карабах". Напиток разливал из шланга грязный человек с бурым, обветренным лицом, в засаленном ватнике.

– Это взрывоопасно?

Мне достался угрюмый взгляд исподлобья.

Я ничего не имел против вина как такового, но присваивать ему такое название сейчас… Если сам по себе Карабах — пороховая бочка, то одноименным вином, наверное, можно начинять бутылки и кидать их под танки: танки не пройдут.

– Или бери, или гуляй, — сказал человек в ватнике.

– Беру, беру…

Сорт, колер, вкус, запах и в целом букет вина из цистерны идеально точно ложились в понятие "портвеюга".

В желудке у меня вспыхнул конфликт.

Я спустился в переход и увидел неподалеку от лесенки старуху, сидящую на деревянном ящике. Тут церковь рядом; прежде они гнездились поближе к паперти, а теперь двинулись за чугунного литья церковные ворота и растеклись по городу; спины их согнуты вопросительным знаком, и эти вопросительные знаки есть знаки постоянства, вмороженности нашего бытия во время: так было четыреста лет назад, и сто, и вчера, и сегодня. А завтра?

Надо бы ей что-то дать, но мелких денег нет.

Купив пива и сигарет, я зашел в метро и попросил разменять крупные купюры мелочью.

– Мелкими? — огрызнулась грузная женщина, командующая обменом мятых бумажек на жетоны. — Зачем тебе мелкими!

– На растопку…

На обратном пути я положил в узкую, вытянутую лодочкой ладонь комок ассигнаций. Старуха кивнула и перекрестила меня — она тут всех крестит.

Телефонный звонок я услышал на лестнице.

Это были кукольники.

Кукольники — чрезвычайно милая, тихая супружеская пара. Это тот тип теплых, спокойных, интеллигентных людей, которые смотрятся в рамках нынешнего жанра рудиментом*. Они изготовляют куклы для кукольных театров.

Впрочем, "изготовляют" — не то слово. Кажется, Пришвин заметил: большое дело — вырастить и написать книгу… В этом все кукольники — они как раз выращивают.

В своем деле они известные люди — их детки играют на театральных подмостках Германии и Австрии, в Америке и, кажется, даже в Австралии.

Сколько я их помню, они вечно слоняются без своего угла.

Последнее их пристанище напоминало помесь психбольницы с отделом внутренних дел. Какая-то приятельница, смотавшаяся в Израиль, сдала им квартиру. Сдала и сдала — спасибо ей. Но в первый же день выяснилось, что жилище она сдала вместе с мужем. Муж у нее алкаш. По соседству с домом пивнуха. Остальное нетрудно домыслить.

Не так давно они забегали ко мне в гости. Я пожелал этой стерве, загорающей под жарким небом Иерусалима, попасться в темном переулке шайке серьезных молодых людей из арафатовских террор-питомников — они были шокированы: "Да что ты, как можно! Она, в целом, неплохой человек…"

В конце концов их комнату обчистили. То ли сам муж, то ли его приятели. Если бы унесли только вещи, это можно было бы пережить.

Но эти ублюдки унесли куклу.