Она смотрела на меня в упор, и в ее лице медленно зрела завязь какого-то нового качества; его аромат был достаточно тонок и прост, терпок и незамысловат — так пахнет высохшее на июльском солнце подмосковное поле.

– Мне будет кое-чего не хватать теперь…

Занятно — чего же? Наверняка она зарабатывает в конторе достаточно, чтобы не испытывать недостатка ни в чем: ни в жратве, ни в красивой шмотке, ни в возможностях приятного времяпрепровождения.

– А ты ж не по-о-о-о-нял, — разочарованно произнесла она, в ее растянутом, слегка изогнутом кверху оо-о-оп звучала укоризна.

Я заставил себя оторвать затылок от подушки. Это была интонация не совсем того персонажа, характер которого я про себя считал законченным, не требующим каких-либо правок и редактур.

– Это яблоко… Ну то, которым ты угостил меня…Что это за сорт? Где их можно купить?

– Купить их нигде нельзя, — сказал я. — Они растут в моем личном саду.

Наутро я рискнул подойти к платяному шкафу, отгораживающему кровать от двери, и заглянуть в мелководную, подмытую по краям грязными разводами муть дверного зеркала.

Оттуда, из зазеркалья, на меня уныло глядел кто-то из персонажей известной картины "Бурлаки на Волге". Да, один из передовых тягловых — тот, худой, сутуловатый, с трубкой в зубах. Только, вместо трубки, во рту он держал сигарету.

13

Славное же Виктория выбрала себе место для прогулок.

Уверенная, без затей, фантазия дорожного проектанта полоснула местность наотмашь, оставив в сером унылом поле прямой шрам трассы. С обеих сторон к асфальту подтекали черные, лоснящиеся океаны взрыхленной земли — абсолютно штилевые. Над ними не то что буревестник гордо не реет — даже вороны. В кюветных лужах лежали туманные оттиски близких облаков — похоже было, что это прибалтийские фотохудожники разложили вдоль дороги свои психоделические пейзажи. В этих пейзажах, состоящих из кипящего черного неба и белых дюн, в изгибах песчаной волны иногда прорастает холодная, стеариновая, обнаженная натура.

Так оно и тут выглядело — только натура была в шелковом халате.

Чтобы дотянуться до горизонта, трассе пришлось напрячься и вползти на пригорок, поросший низким прямым леском. Создавалось впечатление, что пригорок стрижен под "ежик". И вообще в этом пейзаже было что-то от Александра Федоровича Керенского — в профиль.

Желающему познать уныние — в самой его сути — следовало бы приехать именно сюда.

Впрочем, я здесь не за тем. Ленка примерно очертила мне координаты того места, где "дальнобойщик" подобрал Викторию. С ней развлекались солдаты — это я тоже выяснил. Значит, где-то неподалеку есть воинская часть.

Примерно в километре от взгорка трасса выдавливала из себя узкую, изгибающуюся серпом дорогу; на кончик бетонного серпа накалывалась березовая рощица.

Я поехал туда и через пару минут уперся в железные ворота, во лбу у них горела алая звезда. Поставив машину на крохотном паркинге справа от ворот, я двинулся вдоль бетонного забора. Пахло прелью и сырым бетоном; где-то высоко над головой небо медленно сверлил тихоходный самолетик; я поискал его глазами, не нашел, зато провалился в ямку с жидкой черной грязью.

Меня окликнули.

Он сидел на заборе — воин в расхристанной гимнастерке — и вдумчиво покусывал березовый прутик.

– Друг, сыгарэт есть?

Он азиат: блиноподобное лицо, узкие глаза — с такими темными лицами хорошо жить в степях Калмыкии. Должно быть, за забором томится стройбат.

– А командыр не заругат? Курыть солдату вредно!

Он обнажил белоснежные зубы — соскочи на эти зубы солнечный зайчик, я бы, наверное, ослеп — всем бы нам вот такую отполированную здоровым образом жизни челюсть.