Тем временем мастера вернулись и, достав из огромного шкафа целый арсенал каких-то баночек, тюбиков, кисточек и т. п., начали дружно щебетать над льдисто-прозрачными пиалами, творя «божественный» оттенок авторской краски. Они только такие слова и употребляли: «божественный», «волшебный», «неповторимый», «восхитительный». Иногда мне кажется, что в школе парикмахерского искусства, где учат таких вот Николя и Жоржиков, кроме умения щелкать ножницами и орудовать феном им обязательно преподают специальную лексику, которая ничего общего не имеет с обычной человеческой речью. Ну не понимаю я, как обычная стрижка может быть божественной, а обесцвеченная перекисью голова — волшебной. Хотя многим этот щебет, наверное, нравится….

Минут через десять колдовство закончилось, и Николя приблизился к моему креслу со сладкой улыбкой:

— Ну, котеночек, мы готовы к сказочному превращению?

— Из жабы в принцессу? — хмыкнула я и добавила, впрочем, миролюбиво: — Готова полностью.

Николя растерянно оглянулся на Жоржика, однако его коллега сам пребывал в некотором недоумении, беспомощно покачивая кудрявой головкой:

— А где же наша Танечка? Куда она вышла?

— Так Танечка с вами вышла, — ехидно заметила я, — Посекретничать!

— Но мы втроем возвращались, — капризно простонал Жоржик, — Ой, ну я не знаю, если она опять пошла к Ленчику о массаже договариваться, то я прямо разозлюсь… Мне этот состав надо наносить НЕ-ЗА-МЕД-ЛИ-ТЕЛЬ-НО!

— Ну и чего ты стонешь? — прикрикнула я на парня, — Давай, пошевелись, сбегай к этому твоему Ленчику, пока краска не высохла. Тоже мне, нашел проблему, которая выеденного яйца не стоит. Прекрати ныть, лучше действуй!

Жоржик трусливо покосился на меня и, пританцовывая, вышел из кабинета. Поскольку он вышел совсем не в ту дверь, через которую троица уходила секретничать, а через, так сказать, парадную, в голове у меня зародились нехорошие подозрения.

— Эй, Николя, — обратилась я к своему мастеру, — А чего это он туда пошел? Татьяна через комнату не проходила. Она с вами ушла, и искать ее нужно там, где вы секретничали. Ну-ка, давай, глянь в подсобке.

— Там не подсобка, — обиделся Николя, — Там дамская комната и выход в галерею на задний двор. А в галерее у нас зимний сад.

— Да хоть зимний огород! — я занервничала, — Иди и посмотри. Или тебе два раза говорить надо?

Николя послушно отправился в галерею.

Я отчего-то даже не удивилась, когда буквально через минуту услышала истошный визг из недр зимнего сада. Сорвавшись с кресла, я бросилась следом за Николя. У открытой стеклянной двери, точнее, у распахнутого французского окна зимнего сада, на кафельном полу лежала Татьяна Качалова, а вокруг ее прекрасных белокурых волос растекалась яркая лужа крови.

— Охранников быстро! И милицию, и Скорую, — рявкнула я побелевшему от страха стилисту и присела возле Татьяны. Таня дышала, прозрачные синие веки подрагивали, а тонкие пальцы скребли ледяной кафель, словно подгребая к себе нечто, не видимое мне.

— Танюша, милая, что с тобой? — я аккуратно просунула руку под хрупкую шею и приподняла голову. Кровь шла из небольшой, но глубокой раны в теменной части головы и выглядела эта рана (во всяком случае, на первый взгляд) как сильный порез.

Выхватив из кармана пачку одноразовых салфеток, я освободила их от целлофана и прижала к Таниной голове:

— Потерпи, солнышко!

В этот момент в галерею табуном ворвались наши доблестные охранники. Николай на бегу отдал какое-то приказание младшему коллеге и резво выпрыгнул в распахнутое окно.