В молчании мы продолжали идти.

– Иногда ты так похожа на свою мать…

«Только я никогда не погибну так глупо, как она», – промолчала я.

Отец умен и всегда желает лучшего своей семье. Даже псам. Потому я всегда буду рядом. Буду делать то, что нужно. Буду верить. Верю.

Скот в хлеву спал, только стрекотали кузнечики и гудел ветер. Свежий корм перекинули через ограду, и с тихим всплеском он упал в нечистоты. В хлеве проснулась жизнь.

– Они голодны даже ночью, миледи.

Гуло обернулся и встал так, чтобы я не видела трапезу. Свиньи не знали манер. Даже в черноте ночи блестели их мокрые рыльца. Пес всегда считал меня слабой, потому что ничего не понимал.

Я спросила шепотом:

– Отец, но что, если гость назвал бы меня по имени?

– Это бы значило, что они выбрали тебя.

Я дернула подбородком:

– И что тогда?..

За оградой чавкали свиньи. Гуло еле слышно напевал себе под нос. А может, молился. Отец опустился на оба колена, в самую грязь, и обнял меня так, что стало тяжело дышать.

– Тогда только боги смогли бы нам помочь, Сьюзан.

Такого голоса я боялась больше, чем всех врагов, вместе взятых.

На следующее утро вместо Гуло нас охранял новый пес. Отец ничего не сказал. В тот день он поверил, что я уже достаточно выросла, чтобы понимать все с первого раза.

Сьюзан Коул. Через двенадцать лет, Волок

– Я вам сказал, милейшие: у меня ничего нет, – в голосе Руфуса проступали истерические ноты.

Любому пьянице в Волоке было известно, что «милейшими» моих псов не назвала бы и Мать двойного солнца, воплощение милосердия. Неразговорчивый горец-каторжник и безмозглый мясник, который строит из себя рыцаря. Горе-охранники. Цепные псы.

Вуд молча ждал драки. Джереми по-хозяйски водил пальцем по опустевшим полкам серванта. В один из дней этот лоботряс поймает стрелу, засмотревшись на паутину в углах. Я обвела взглядом темную комнату. Паутины здесь и впрямь было в достатке.

Человек без дела вполне может навести чистоту. Впрочем, именно из-за лени этот слизняк – Руфус Венир – и влез в долги.

– …говорю и в третий раз: я гол как сокол!

Наглая ложь. Этот разговор шел уже пятый сезон, а у него все еще остались портки, рубаха и обувь.

– Миледи, – Руфус начал пресмыкаться, – я устал повторяться. Ничего у меня нет и не возьмется из ничего хоть что-то, поймите…

Возможно, все графы – отменные лжецы.

– Вы прекрасно знаете, что именно у вас есть, господин Венир, – напомнила я.

«И мы знаем об этом не меньше вашего, особенно после того, как мой отец пьянствовал с вами около пятнадцати лет назад».

Лицо Венира сделалось болезненно-серым.

– Позвольте, – выпалил он, – Сьюзан… э-э… миледи Коул! Вам должно быть прекрасно известно, что наделы не являются каким-то горшком, э-э, товаром для купца или обновкой, которую передают из прихоти…

Из щелей у окна страшно дуло. Я прошла в комнату, приблизилась к столу, и Джереми тут же протер единственный стул краем своего плаща.

Руфус заговорил громче:

– И если так станется, что землею станут торговать или, быть может, оставлять любой черни за пару серебряков, – от этого слова его лицо перекосилось, – если лорды и Его величество больше не распоряжаются землей, как прежде… что будет с нашим краем, Воснией?

Стул скрипнул. Руфус стал заискивать:

– Или с домом Восходов, миледи?..

Я деликатно улыбнулась. С одной стороны, благодаря Восходам наш банк в Волоке начал процветать.