– Пора бы нам… не дело это… – тревожно заозирался Шестерня. – Ставленнику-то в хвосте быть…

– Не дело, – мрачно кивнул Деханд.

Я посмотрел на приятеля: тот выкидывал влажную землю на дорогу, совершенно не торопясь. Копал могилу с тем же упоением, с каковым опрокидывал в себя кружки в городе.

– Свихнулся, – заключил Круп.

С ним было сложно спорить. Рут повернулся к нам и со странным весельем махнул черенком на развилку:

– Во имя всякой матушки, вы еще здесь? Я вас нагоню, не пройдет и часа. – Он сверкнул щербатым зубом. – Такое войско и в ночи не потеряешь.

Я переглянулся с Дехандом, и мы оба смутились.

– Если ты задумал увести лопату, знай – Брегель с тебя три шкуры сдерет.

Приятель сделал рукой какой-то неопределенный жест, что могло означать как пренебрежение, так и утешительное слово. Деханд покашлял в кулак, явно поторапливая нас.

– А вот коли вы задержитесь, то точно заплутаете. Зуб свой даю. – Он повременил: – Самый здоровый зуб, так-то! А таковых у меня мало.

И снова взялся копать.

– Сегодня копает, а завтра что? – уже шепотом повторил Шестерня.

Мы отправились по размашистому следу, по истоптанной дороге, раздавшейся вширь. Один за другим из дымки стали появляться спины, железные головы, крупы коней.

Услышав шум войска, я выдохнул. Скрип колес, нестройная песня, мерный звон металла. Глядя на утомленных солдат, испуганно глазевших по сторонам, согнувшихся под весом поклажи, я думал, что готов оставить здесь каждого. Всех, кто встанет между мной и богословом, поставками железа и любой прихотью Энима.

Теперь Эйв Теннет вовсе не казался мне безумцем, проклятым фанатиком. Вместо образа Матери двойного солнца моим алтарем было поместье, вместо службы – тихие вечера с женой, вместо веры – полная, насыщенная жизнь в городе. Должно быть, Эйв Теннет тоже всего лишь хотел поскорее вернуться домой.

Эпилог

Танзана собрала волосы в руке, склонилась над медной чашей и прижалась щекой к водной глади. Вечный друг ее – влага, нанесенная в ладонях, стекшая с одежды, волос, кожи. Пойманные птицы разбрызгивали воду крыльями, стряхивали с хвоста…

– Шаги, – сказала она. – Много-много ног, подковы в грязи, рябь на воде…

Я прошел по тонкой безводной тропе, оставшейся на полу за Танзаной. Медленно сел на отсыревший плетеный трон, в котором давно не было никакой нужды. Осталась в нем лишь старая память, точно останки павших, точно голоса моих братьев в поросших плесенью стенах. Жаровни, пылающие круглый день, уже не спасали. От сырости пела ломота в костях. Пламя бесновалось, отражаясь в воде.

– Зачастили они к нам, не находишь?

Танзана испуганно подняла голову. Давно уж неясно, за кого она радеет: за себя, за своих дурацких плавучих птиц, за гостей?.. За всех тех, кто никогда ей не станет другом. А еще дольше мне не было до ее тревог никакого дела.

Целую вечность я люблю лишь гулкую тишину.

– Сколько их? – я потер поясницу ладонями. Еще немного боли. Только в тишине боли нет.

Танзана не любила скуку.

– Больше, чем наших пальцев, – не окунувшись, ответила она, а взглядом уже блуждала вдоль стены с жаровнями.

Когда перед тобой весь обозримый мир, отчего-то тянет любоваться мелочью. Близким, досягаемым. Или Танзане нравилось что угодно, что не для дела. Все бесполезное, бестолковое привлекало ее, как сороку.

– Мне нужно знать.

Тяжелый вздох, всплеск воды. Ни одного пузырька не поднялось на поверхность. Торчат ли ее волосы там, как свесились здесь?

– Начало им – от реки, а прячут хвост за лесом.