– Ничему-то вы не учены, – Брегель развел плечи. – Плохой человек докладывать не станет!

Обух возразил:

– Стукачи-то всем хороши, как ни погляди…

Тропа сделалась уже, и меня потеснили с двух сторон. Кони спотыкались, и чавкали копыта в размякшей почве. Брегель никак не мог угомониться.

– Уж век как нет этого богомерзкого разврата, как церковь милосердной Матери…

Рут цыкнул зубом:

– Не припомню я, чтобы у нее что-то было про то, к кому в штаны можно лезть, а кому – камнем по голове.

Шишак ударил кулаком по подставленной ладони:

– Это что же получается… Коли придумает кто небылицу, заявится и соврет, что я из тех, а он со мною?!

У Брегеля затряслись руки, он медленно, но верно багровел не то от стыда, не то от злости.

– На хер такие законы, – сплюнул Обух.

– Это устои, несчастный вы люд, устои. Мы все без них – как младенец без титьки! – Обух в ответ поморщился и сплюнул еще разок. Сержант не отставал: – Вот ты куда по нужде ходишь, если ночью приперло?

– Куда-куда, – проворчал Шишак, – куда придется.

Брегель вскинул руки и чуть не потерял равновесие в седле.

– Ну точно спятил! Представь себе, коли каждый станет гадить, как ему вздумается… на стол, в углу, за шатром. Что с нашим краем станется?

– В Воснии такого закона нет, – осторожно напомнил Рут. – И ничего, живем…

Сержант нашел нового врага:

– Пустая ты голова! Не прав ты, мысли шире, шире! Тут какое дело: не то важно, чего есть и легко пощупать. А то, значится, чего могло бы быть, во… – он поднял набитый палец, и явно произвел впечатление на Шишака. – Толкую я о том, что ежели нам такой закон сделать, точно лучше станет!

– И в горшки половина ходить не умеет. Как ни проснусь в корчме, ей-богу, смердит, как в хлеву.

– Все к горшкам прицепился…

К мертвецки холодному воздуху прибавился смрад. Я придержал коня, обернулся и сказал громче:

– Если вы сейчас же не закроете рты, то я введу плети за болтовню.

Шишак начал смеяться до моих слов, и только его смех продолжился после них. Круп саданул его локтем в ребро, и настала почти блаженная тишина. И солдаты, и бывшие невольники таращились на меня с явным смятением. Я повернулся к дороге, чувствуя, как теплота власти разливается под кожей.

Но дело было не в плетях, не во власти и не в моем слове.

– Святая матерь всякого солнца, – одиноко отзвучало за моей спиной.

У первого поворота, под первым же знаком, встреченным нами после заставы, стояли занятые колья. Нагие кости, до которых добрались птицы, говорили об одном: мертвецы провисели здесь не меньше недели.

– Это еще кто? – щурился полуслепой Обух.

Мертвецы не представились.

– Воры, поди, – тихо буркнул Круп и потупил взгляд.

Толмач Бык, спотыкаясь от страха в каждом слове, объяснил:

– Это родня.

– Чьих родня? – опешил Обух. – Твои знакомцы?

Бык помотал головой, и отвечал без уверенности:

– Когорты, которая пала…

Солдаты, застрявшие позади, спрашивали причину затора. Деханд попытался блеснуть умом:

– Коли не знаешь, чего гадать! Мы понятия не имеем, что здесь за порядки.

– Никаких, на хер, порядков, – прорычал Рут и спешился.

Брегель по виду был с ним во всем согласен. Ровно до тех пор, пока приятель не сошел с дороги, направляясь прямиком к мертвецам.