Чтобы скрыть замешательство, я опять приложился к банке с пивом. Прямые вопросы, касающиеся меня лично, вызывали у меня нечто вроде речевого ступора. Я начинал мямлить, говорил невразумительно, что, естественно, производило отнюдь не благоприятное впечатление. А мне сейчас край как необходимо было получить поддержку от Устинова. Не для себя (хотя просить нужно было именно так) — сам я предпочел бы сдохнуть с голоду, чем унизиться до попрошайничества.

— Шурик, — собравшись с силами, начал я, — когда-то ты предлагал издать мою книгу за твой счет…

На большее меня не хватило. Я вновь замялся, вертя в руках пустую жестянку. Глаз на Устинова я поднять не мог — сгорел бы от стыда.

— Ну? — подстегнул он меня. Именно подстегнул, а не подбодрил. По-другому Устинов не умел. И не хотел.

— Как ты смотришь на это сейчас? — решил я уйти от прямой просьбы.

— Как бизнесмен, — мгновенно отреагировал он. — Сколько я буду с этого иметь?

Этого вопроса я и боялся. В нем была вся загвоздка. Похоже, я сейчас начал бы мямлить, и из этого ничего хорошего не получилось бы.

Выручила меня распахнувшаяся дверь. В кабинет колобком вкатился сияющий улыбкой толстячок в разноцветной куртке, обляпанной «лейбами» и исписанной призывами на английском языке покупать жевательную резинку, джинсах-галифе и кроссовках на толстенной подошве. Типичный сутенер по западным меркам. А по нашим — ярчайший представитель нарождающихся деловых кругов.

— Привет, Сашок! — заорал он с порога и швырнул на стол огромный складной нож. — Получай заказ!

— Здоров, Женечка, ядрена мать! — обрадовался Устинов. — Извини, — бросил он мне и снова обратился к «сутенеру»: — Привез? Как там Италия, мать…?

— А нормально!

— Колеса себе пригнал?

— А как же! «Хонду». И знаешь, какой мне номер здесь на нее дали? «я — 1941 СС»!

Устинов расхохотался. Я индифферентно промолчал, как бедный родственник. Но толстячок уставился на меня таким требовательным взглядом, будто обязывал разделить с ним веселье.

Я кашлянул. Никакого снисхождения — толстячок Женечка по-прежнему таращился на меня, требуя, как истый сутенер, соития с его радостью по поводу присвоения машине столь многозначительного номера.

— Н-да, — причмокнул я тогда и тоже представился: — А я — Валентин Бескровный. — Выдержал паузу и скромно добавил: — Писатель.

Улыбку с «сутенера» как ветром сдуло. Больше он на меня не смотрел.

— Кстати, — сказал он Устинову, — я тебе еще должен. Ты мне давал триста пятьдесят. Триста за нож, плюс шестнадцать… ну, ты помнишь за что… Итого с меня: тридцать четыре бакса.

Он достал объемистое портмоне, отсчитал деньги и положил их на стол.

— Извини, спешу. Созвонимся!

И он выскочил из кабинета, так больше и не удостоив меня взглядом.

— Пока! — бросил ему в спину Устинов. Инцидента между мной и «сутенером» он не заметил, с искренним, детским любопытством вертя в руках нож.

— Ты, прямо, как ребенок, — заметил я, наблюдая за ним.

— Да, — неожиданно согласился Устинов. — Нравятся мне такие штучки!

Он нажал на кнопку, и из колодочки ножа выскочило огромное лезвие.

— У меня дома и «винчестер» есть. Знаешь, как у американских полицейских, с продольно передергивающимся стволом?

Честно говоря, упоминание «винчестера» вызвало у меня в первый момент ассоциации с компьютером.