Вышли мы на тротуар практически одновременно. Она — с бетонной дорожки, а я — с параллельного переулка. С одеждой женщины ничего не произошло, и это меня немного удивило. А вот прохожих, что расфуфыренная дама месит грязь модельными туфельками от стройки, — нисколько. Может, они ее просто не видели? Женщина на мгновение замешкалась, и я, надеясь, что она пойдет по улице к центру города, зашагал в ее сторону. Но она неожиданно повернулась и пошла мне навстречу. Старательно кося глаза в сторону, я неторопливо шел, и лишь когда между нами осталось шагов пять, посмотрел ей в лицо.

Сердце екнуло, и мой рот непроизвольно растянулся до ушей. И она ответила мне не менее открытой улыбкой.

— Фу-х! — облегченно выдавил я. — Здравствуй, Татьяна…

Татьяна неожиданно споткнулась на ровном месте, чуть не сломав каблук, и, удерживая равновесие, нелепо взмахнула руками. Улыбка исчезла с лица, она недоуменно оглянулась.

— П-простите, вы — мне?! — с непонятным испугом спросила она.

Я застыл. Недоумение и испуг были неподдельными.

— Тат… — попытался выдавить я, но, наткнувшись на ее холодный пристальный взгляд, осекся. У женщины были лицо Татьяны, ее фигура, наконец, ее глаза! Но никогда глаза Татьяны не имели такого выражения!

Не успел я прийти в себя, чтобы хоть что-то сказать, как к обочине, прошуршав шинами по асфальту, подкатила давешняя «тойота». Та самая, которая минут пять назад трансформировалась в отечественный пикапчик.

— Извините, но вы ошиблись, — холодно сказала женщина и села в машину. И «тойота» тут же отъехала, унося от меня Татьяну — в этом я был уверен абсолютно! — но почему-то такую вот, не узнающую меня, не признающую, не желающую признавать!.. И говорящую почему-то с тем же твердым столичным акцентом, что и медсестра вчера ночью…

Не помню, сколько я там простоял, потерянно глядя вслед уехавшей «тойоте». Все. Вот теперь мы простились навсегда. Так непонятно, а потому глупо, но окончательно и бесповоротно.

«Вот ты и выяснил, что хотел, — вяло подумал я. — И опять потерял смысл жизни…»

Даже не оглянувшись на здание Центра по делам беженцев, я поплелся домой.

Я вошел в квартиру и услышал, как на кухне кто-то размешивал чай в чашке. Ложка звякала по фаянсу, и этот простой, будничный звук был для меня сродни грому среди ясного неба. Я застыл у порога и боялся пошевелиться. Один раз я уже обманулся в этой квартире в своих ожиданиях. Двадцать пять лет тому назад.

Ложечка продолжала монотонно стучать.

И тогда я решился. Сердце обмерло в надежде, я сделал шаг… И остолбенел.

За кухонным столом сидел тот самый рыжебородый парень в хламиде и, размешивая чай, читал мою рукопись. При моем появлении он поднял голову и спокойно посмотрел мне в глаза.

— Здравствуй, Кудесник, — проговорил он. — Я обещал тебе прийти. Я пришел.

Сердце мое оборвалось. Его место заняла пустота. Не было мне никакого дела до сумасбродной ситуации, когда автора посещает собственный персонаж. Бездонная тоска заполонила душу. Все рукописи бы сжег, руки бы по локти обрубил, чтобы никогда не писать, — лишь бы за столом оказалась Она.

Летописец что-то сказал, но я не услышал. Лишь апатично отметил, как шевельнулись его губы.

«Так, наверное, сходят с ума», — безразлично констатировало сознание.