Сзади послышался шорох раздвигаемых корней, на пол беседки посыпались комья земли, и к столу, выбравшись из норы, грузно топая, подошел Лет. Он вытер стол, положил кипу листов, поставил чернильницу и воткнул в нее перо. Все это он делал молча, но на насупленном лице явственно проступало недовольство долгим отсутствием Летописца.

— Я не буду писать, — сказал Жилбыл.

— Что?! — начальственным тоном гаркнул Лет, и глаза его налились кровавым светом.

— Я сказал, что никогда больше не буду писать Летопись, — спокойно повторил Жилбыл.

Лет грозно ощетинился, напыжился, готовясь взорваться яростным криком… Но внезапно моргнул, тело его вдруг съежилось, а когда веки поднялись, то Жилбыл увидел перед собой глаза прежнего Лета — желтые, добрые и грустные.

— Никогда? — потерянно переспросил он.

— Никогда.

Лет шмыгнул носом, глаза заблестели от навернувшихся слез. Он отвернулся, неуверенной походкой отошел к краю беседки, и тут плечи у него затряслись.

— Никому… — сквозь всхлипывания донеслось до Летописца. — Никому я не нужен…

Очерствевшее после смерти Тенки сердце Жилбыла, не простившего ни Кудесника, ни Государыню, ни мальцов, неожиданно дрогнуло. И тогда он понял, чем будет заниматься всю оставшуюся жизнь.

— Я никогда не буду писать Летопись, — сказал он в спину Лета. — А писать буду. Но не здесь.

Лет замер. Затем неуверенно обернулся.

— Правда?

— Правда.

— А где ты будешь писать?

— У себя в тереме.

— Тебе… принести бумагу и чернила?

— Если тебе не трудно.

— Я сейчас… сейчас… — засуетился Лет, дрожащими от нетерпения руконогами собирая со стола письменные принадлежности. — Идем!

Жилбыл покачал головой.

— Иди сам. Я приду позже. Мне нужно подняться на холм.

— А ты… — Глаза Лета вдруг подернулись недоверчивой поволокой. — Не обманываешь меня?

Жилбыл только улыбнулся. И тогда окрыленный Лет, зажав в трех руконогах бумагу, чернильницу и перо, стремглав выскочил из беседки и шаром покатился вниз по ступеням.

— Я буду жда-ать! — удаляющимся эхом донеслось до Летописца.

Жилбыл встал со стула и зашагал по лестнице вверх.

Вынырнул я в реальность поздним вечером. Я стоял в кленовом сквере у здания Центра по делам беженцев и смотрел на его светящиеся окна. Надо же, сегодня вечером в целях экономии для всего города отключили электроэнергию, а эта двенадцатиэтажка иллюминировала новогодней елкой!

Что делал дома после ухода Летописца, я не помнил. И как добрался сюда — тоже. Раньше «выпадение из реальности» со мной происходило лишь во время творческих мук, и вот сейчас, впервые, это случилось не за письменным столом. Кажется, в медицине это называется первыми признаками старческого маразма.

Я опять провел параллель между собой и своими персонажами. Аналогия налицо. Так и хотелось поверить в существование бога, который сидит где-то там, на облачке, и скрупулезно выписывает историю человечества. Судя по алогичности поведения рода людского, писатель из него был никудышный.

Здесь я снова слукавил. Человеку свойственно оценивать окружающий мир сквозь призму личных знаний и увлечений.