…В полночь я ускользнул от засевших в засаде репортеров, спустившись по другой лестнице и выйдя из боковой двери позади муниципалитета на темный тротуар. Пройдя в кромешной тьме к монументу героям первой мировой войны, я присел на его постамент. Зажег сигарету и повернулся в сторону не видимых сейчас холмов, представляя себе, как вершина горы Берден выглядит при солнечном свете.

Вспомнились слова Мег.

— По горе Берден вверх вилась тропинка, и ясными летними днями я любила одна карабкаться по ней. Над Брук-сити всегда был дымный туман. Я верила, что здесь самая высокая гора в мире. Иногда я видела, как внизу пролетали ястребы. Мне нравилось придумывать всякие разности, мечтать о прекрасных принцах и великолепных замках, о чем обычно думают маленькие девочки. Между корнями старой сосны, уцепившимися в каменистую землю, я хранила свое тайное богатство. Держала его в маленькой квадратной жестяной баночке — китайскую монетку с дыркой посередине, настоящую морскую раковину, кусочек красной шелковой ленточки и пуговицу, в которую был вставлен зеленый камень. У меня не было сомнений, что это изумруд. Одно время держала там записку. Я ее написала печатными буквами. В ней говорилось: «Я вас люблю». Она не была кому-то адресована, не предназначалась и мне. Просто что-то такое должно было храниться в тайнике с сокровищем. Когда я уезжала, не было времени забрать баночку. Она, должно быть, и сейчас там. Иногда я вспоминаю о ней. Наступит день, когда я вернусь ее забрать.

— Ты одна?

— Можешь отправиться со мной.

Чей-то голос заставил меня вздрогнуть.

— Тяжелый денек, Фенн?

Резко обернувшись, я увидел Стью Докерти, ясно вырисовывавшегося на фоне освещенного полицейского участка.

— Никаких комментариев. Приказ свыше. Никаких комментариев ни о чем.

— Я собственноручно отвез последние граммы своего сырья и просто прогуливался, когда заметил твое лицо, Фенн, ты в тот момент закуривал. — Он присел возле меня на потрескавшийся черный мрамор и, как и я, откинувшись назад, прислонился к выбитым именам давно усопших. — Как только они отдаляются немного во времени, все войны делаются похожими друг на друга.

— Что? А, да, наверное.

— Романтические, благородные, немного непонятные.

— Должно быть, так.

— Ни у одного из этих парней не было каких-то таких личных проблем, какие бы ты или я не смогли в минуту понять, Фенн. Мир меняется, но все остается по-прежнему.

— Скажите мне, доктор, что со мной?

— Неужто я так прозрачно намекнул? Теряю хватку. Твоя проблема, дорогой мой лейтенант, заключается в том, что ты боишься теплоты. У тебя, думаю, есть ее немного, но ты чересчур глубоко ее запрятал. Ты отказываешься доверять чувствам. Пытаешься убедить себя, что ты можешь существовать в мире рационализма. Ты, друг мой, похоже, считаешь теплоту слабостью. Из-за этого ты начинаешь смахивать на педанта. Ты лишаешь жену того, что ей должно принадлежать, отчужденно держишься со своими детьми. И между прочим, не думаю, что от этого ты работаешь лучше.

— В последнее время меня осуждают, кажется, все. Знаешь, пользы это может и не принести. Вскоре, наверное, не останется никого, перед кем бы мне не следовало бы извиниться.

— В патетику впадаешь, да? Что тебя заморозило, Фенн? Трагическая юность?

— Пока я рос, ничего особенно трагического со мной не происходило. Обычная история. Очень тривиальная.

— Вовсе никакой драмы?

— Отец у меня работал на фабрике. Ты это знаешь. Мамины родичи считали, что она вышла замуж за человека ниже нее.