|
Прабир пересел на рейс на Дарвин, не покидая аэропорта. Выбор маршрута через Токи и Манилу был лишь вопросом расписания и стоимости билетов, но когда красная земля внизу сменилась тучными пастбищами и огромными зеркалами озер, было невозможно не заметить, как близко он оказался к тому, чтобы повторить в обратном направлении его путь с острова. Корабль, полный беженцев с Ямдена, причалил к берегу в Дарвине, а они с Мадхузре прилетели обратно сюда из Эксмуса, прежде чем окончательно покинуть страну через Сидней. Чем больше он размышлял об этом, тем больше он желал, чтобы его маршрут свернул в сторону, и он не увидел знаков прошлого; последнее, что ему хотелось — это планомерно пробираться назад сквозь слои своей памяти, будто сознательно становясь таким, каким он был тогда. При прилете из Торонто самолет снижался вдоль незнакомых ему мест, и выйдя в Амбоне, он почувствовал себя чужаком, насколько это было возможно.
Когда он вышел из терминала в Дарвине, его сразу же накрыло волной тропической жары и влажности. По местному времени было всего на полчаса больше, чем когда он вылетал из Торонто, даже с учетом трех промежуточных остановок — ему почти удалось угнаться за скоростью вращения Земли. Небо было затянуто грозного вида облаками, которые, казалось, разливают сияние полуденного солнца, а не скрывают его. В феврале здесь был влажный сезон, как и на почти всей территории бывшей Индонезии, но экспедиция Мадхузре не была несвоевременной — на Молуккских островах направления муссонов менялись и там сейчас должен был быть musim teduh, тихий сезон, сезон для путешествий. Самолет на Амбон отправлялся на следующее утро. Прабир забросил рюкзак себе за плечи и отправился гулять, проигнорировав автобус, дожидавшийся пассажиров, чтобы отвезти их в центр города. Если он отправится в отель прямо сейчас, то, вероятно, сразу уснет, но если удастся продержаться до раннего вечера, он сможет начать новый день посвежевшим и без десинхронии. Его планшет уже скачал местную карту улиц, так что заблудиться ему не грозило. Он направился на север от территории аэропорта, мимо игровых площадок и кладбища, прямо в мирную зелень тропического пригорода. Поначалу он смущался, встречая других прохожих — размер его рюкзака однозначно выдавал в нем туриста — но никто, ни разу даже не обернулся ему вслед. Было приятно размять ноги; рюкзак был не слишком тяжелым, и даже невероятная жара воспринималась скорей как новшество, чем как помеха. Не было ничего на этой спокойной, усаженной пальмами улице, что напомнило бы ему про лагерь в двух тысячах километрах отсюда, но когда он проходил мимо участка, похожего на территорию интерната, то вспомнил, как родители обсуждали возможность отправить его на учебу в Дарвин. Если бы они осуществили свое намерение, он мог бы пересидеть войну здесь. Так почему они этого не сделали? Он как-то отговорил их? Закатил истерику? Он не смог вспомнить. Во второй половине дня начался ливень, но деревья на обочинах неплохо от него укрывали, а рюкзак был водонепроницаемым. Он продолжал идти на север, прочь от отеля. Землистый запах воздуха во время дождя заразил его какой-то странной ностальгией, смешанной с разочарованием, и он не мог решить, что именно ему напомнил этот запах: Калькутту, остров или сам Дарвин. Ответ нашелся через несколько минут, когда дорога привела к больнице. Он стоял под дождем, глядя на вход. Он ни за что не узнал бы здание только по внешнему виду, но был уверен, что бывал здесь раньше. Роды у матери начались поздним вечером и продолжались уже восемь или девять часов. Его уложили в кроватку где-то достаточно далеко от родильной палаты, чтобы его не беспокоил шум, и он заснул, предполагая — со смесью обиды и благодарности — что пропустит все. Но утром его разбудил отец и спросил: «Хочешь посмотреть, как родится твоя сестричка?» И хотя тяготы родов сами по себе и беспокоили его, даже страдания матери не смогли полностью отвлечь его от самого удивительного явления из тех, которым он был свидетелем. |
