Он уже давно поверил и принял версию родителей о том, как рос он сам. В их трактовке он вовсе не являлся шариком в форме ребенка, разбухающим от пищи, а то, как он рос, больше напоминало то, как растет город, с его зданиями и улицами, которые постоянно изнашиваются и перестраиваются. Огромный набор шаблонов внутри него использовался, чтобы из каждого крохотного кусочка переваренной им пищи собрать молекулы, необходимые для восстановления, перестройки и развития каждой части его тела. По рекам гуще патоки громадный флот микроскопических курьеров перевозил кристаллические строительные леса, проходя сквозь охраняемые ворота, чтобы доставить материалы туда, куда нужно.

Все это было удивительно и весьма тревожно, но он всегда избегал доводить эту идею до логического конца. И только когда появилась Мадхузре, глядя на комнату, полную лиц и света и ничего еще не понимая, что, как он знал, она никогда не вспомнит, Прабир увидел вдалеке точку, где растворялись его собственные воспоминания. То, что он узнал о ней из личного опыта, в той же степени относилось и к нему: когда-то он вообще не существовал. Он был воздухом и водой, удобрениями и растениями, туманом из безымянных атомов, разносящимся по Индии, по всей планете. Даже гены, использованные, чтобы построить его, были разделены до последнего момента, будто пиратская карта острова сокровищ, который еще только предстоит создать.

Пока мама баюкала новорожденную, отец стоял на коленях рядом с кроватью, целуя их обеих, смеялся и всхлипывал, вне себя от счастья. Прабиру стало легче от того, что мама больше не бьется в агонии, и он был поражен своей новорожденной сестрой, что не помешало ему задаться вопросом, а что же она такого сделала, чтобы заслужить все это обожание. Ничего такого, чего не сделал и он сам. И так будет всегда: какой бы не по годам развитой она не стала, у него слишком большая фора, чтобы его обогнать. Его положение было недосягаемым.

Если только он не исходил из неверных предположений. Он всегда считал, что каким-то образом заслужил любовь родителей, но что, если отношение к его сестре доказывает, что ты начинаешь жизнь не с чистого листа, не имея, ни заслуг, ни вины, а с безупречной репутацией, которая может только ухудшиться? В этом случае лучшее, на что он мог надеяться, так это не съехать ниже, в ожидании, пока она опустится до его уровня.

Он немедленно устыдился таких мыслей, и хотя этого оказалось недостаточно, чтобы приглушить его ревность, он тут же решил, что такие его чувства никогда не коснуться Мадхузре. Если родители будут отдавать предпочтение ей и тогда, когда уляжется вполне понятная буря эмоций, вызванная ее рождением, то это будет целиком их вина. Понятно, что она здесь ни при чем.

Девятнадцать с половиной лет спустя Прабир уже не был уверен, что все эти мысли действительно посетили его в родильном отделении. Он не доверял воспоминаниям о внезапных откровениях или решениях — казалось более вероятным, что они пришли ему в голову в течение следующего месяца, а затем он имплантировал их в воспоминания о рождении. Он, тем не менее, почувствовал отвращение к себе, при мысли о том, как расчетлив и самодоволен он был, каким бы абсурдным не казалось судить себя задним числом по взрослым стандартам. И в каком-то смысле нельзя было сказать, что он далеко ушел от этой своей детской перспективы: он все еще не доискался причин родительской любви к нему.

На одном уровне это совершенно не казалось загадочным: забота о собственных детях была так же необходима, как и любые другие стимулы воспроизводства и выживания.