Третий из островов, выбранных Грант, был самым большим — почти три километра в поперечнике. Еще только две недели назад это показалось бы мелочью для привыкшего к городу Прабира — во время обеденных прогулок по Торонто он часто проходил такое расстояние. Но площадь этого острова была в восемь раз больше общей площади предыдущих двух островов, на изучение каждого из которых было затрачено по шесть дней немалых усилий, и, когда он увидел густые джунгли, протянувшиеся от берега до низких лесистых холмов, то только тогда окончательно осознал весь масштаб предстоящей работы. И чувство это было гораздо сильнее, чем то, которое он испытывал, пролетая над океаном или континентом. Вероятно, еще и потому, что Грант была намерена собирать образцы, не пропустив ни единого квадратного метра.

Проход между рифами они обнаружили прямо по курсу, едва подойдя к острову. Было едва за полдень, но Прабир выпросил целый выходной перед тем, как высадиться на берег. Кончилось тем, что они часа три плавали вдоль рифа с маской и трубкой, фотографируя, но не собирая никаких образцов: лицензия Грант не распространялась на водный мир и по всему было похоже, что влияние мутаций тоже.

Прабира охватило чувство покоя, исходящее от залитой солнцем водной глади — невозможно было не поддаться очарованию буйства цветов коралловых рыбок или чудной анатомии беспозвоночных, цепляющихся за кораллы. Все здесь казалось прекрасным и неземным, ослепительным и недостижимым. Тысячи нежных, полупрозрачных личинок рыб могли погибнуть у него на глазах не вызвав ни малейшего укола сострадания, как это случилось бы, погибни цыпленок или мышонок в клюве ястреба. Казалось, именно эта отстраненность придавала зрелищу некую неземную чистоту и та же жестокая борьба казалась всего лишь метафорическим танцем жизни и смерти. Если его корни и были здесь, то он никак не ощущал этого — его тело создало свое собственное прирученное море и бежало в другой мир, так, как если бы оно поднялось в межзвездное пространство слишком давно, чтобы помнить об этом.

Сидя в молчании на палубе рядом с Грант, с соленой водой, высыхающей на коже, Прабир испытывал чувства покоя, всепонимания и надежды. Прошлое не было намертво поставлено на якорь. То, что сделала эволюция, может быть спроектировано намного лучше. Всегда можно будет взять то, что нужно, только хорошее, освободиться и двинуться вперед.

Джунгли выглядели такими же пышными, как и все, виденные Прабиром ранее, но производили впечатление выродившихся. По крайней, пока это впечатление не изменилось под влиянием подсчета существующих в них видов. Колючих кустарников и гигантских орхидей было, явно, в изобилии, но сейчас в поле зрения не наблюдалось никаких близкородственных растений. Лишь кустарники и орхидеи. Что бы еще не старалась объяснить теория Грант, невозможно перевести часы назад к множеству сохранившихся родов и ожидать, что разнообразие окажется таким же, как в начале. И здесь, куда ни глянь, это узкое место наследственности можно было наблюдать воочию.

Грант позвала его. Она нашла орхидею, сомкнувшуюся вокруг тельца маленькой птички с выступающими на хвосте ярко-синими перьями.

— Лучше бы вы мне это не показывали, — сказал Прабир.

— Кто предупрежден, тот вооружен. Что я действительно хочу знать… — Грант погрузила лезвие ножа между белыми лепестками и вскрыла их.

Разрез вспенился тучей муравьев. Как только она вытащила нож из разреза, вниз свалился кишевший ими скелет птицы.

Она глубоко вздохнула.

— Хорошо. Но неужели это всего лишь приспособляемость?

Она снова надрезала цветок, продлив разрез вниз, до самого стебля, полая сердцевина которого была полна муравьев.