Они еще послушали полицейскую волну. Некто – явно не такой мизантроп, как Арне, – доложил, что висельника на Карлбергсвеген забрали.

– Халтурщик, – добавил он. – Пальцы ног всего полсантиметра не доставали до пола.

– Полицию застали?

Радиоволна донесла смех, потом голос из машины сообщил:

– Застали. Стояли там два мудреца и наблюдали, как мы с Арне трудимся. Нет чтобы о его родных позаботиться. Жена кричала в голос, детишки ревели. Учтите, у нас теперь полная загрузка, так что, если еще появятся, приберегите на вторую половину дня. Хотя вообще‑то лучше, когда клиенты свежие.

Леваллуа вопросительно посмотрел на Гейдта, тот пожал плечами.

– Ничего интересного. Разве что для социологов.

– Как будем уходить? – спросил француз.

– А ты как думаешь?

– Порознь, как обычно. Я сразу отправлюсь тем же путем, каким прибыл.

– Гм‑м, – пробурчал Гейдт. – Мне, пожалуй, придется выждать.

На лице Леваллуа отразилось облегчение. Он не спешил на тот свет, а если бы южноафриканец настоял на том, чтобы уходить на шхуне вместе с ним, вероятность провала возросла бы многократно.

– Сыграем в шахматы, – предложил радист немного погодя.

– Давай.

Рейнхард Гейдт разыграл сицилианскую партию, вариант Маршалла. Гениальный вариант, придуманный давным‑давно одним американским моряком, который утер нос многим тогдашним гроссмейстерам так, что им оставалось только разевать рот от удивления. Для Гейдта в этом варианте было что‑то от «Везерюбунга»: размах, бесшабашный риск.

Впрочем, хорошего игрока можно провести только один раз. После чего он берется за учебник шахматной игры и запоминает верные контрходы, которые непосвященному кажутся совершенно непонятными.

Они играли, без часов, и француз все дольше думал над очередным ходом, видя, как его позиция разваливается и, несмотря на большой поначалу перевес в фигурах, становится безнадежной. Наконец Леваллуа задумался на полтора часа, хотя его противнику было очевидно, что тут уже думать нечего, пора сдаваться. Гейдт вышел на кухню, заварил чай, потом тщательно умыл руки и лицо. Когда он вернулся в комнату, француз все еще сидел, подперев голову руками и неотрывно глядя на доску.

Через два хода он все‑таки сдался.

Лицо у него было обиженное, ибо по своей натуре он не умел достойно проигрывать. Да ведь и БРЕН не приучал своих людей к мысли о возможном проигрыше. Ставкой в этой игре была жизнь.

В безвыходном положении – кончай с собой.

До самого вечера Леваллуа не произнес ни слова, дулся и молча штудировал справочники.

Полицейская волна продолжала свой мрачный речитатив.

Не дай Бог жить в такой стране, заключил Рейнхард Гейдт.

Но поскольку ему предстояло на некоторое время задержаться в ней, лучше уж привыкать.

Пока японцы ночью устанавливали заряды – и главный, и резервные, – Рейнхард Гейдт спал крепко, без сновидений.

Леваллуа долго не мог уснуть, все думал о проигранной партии. Сказал себе, что надо будет по возвращении в Копенгаген купить хороший учебник шахматной игры.

Японцы вернулись в свою квартиру около пяти утра.

Они тоже решили впредь некоторое время не показываться на улице. У них было припасено консервов не на одну неделю.

На кровати, где раньше спал Гейдт, лежали их автоматы – тщательно вычищенные, проверенные, заряженные и готовые к стрельбе. Рядом с автоматами чернела груда запасных магазинов.

На вокзале в Индии один из них израсходовал целых три магазина.

Около кровати стоял деревянный ящик, полный ручных гранат. Заряды, предназначенные на крайний случай, они носили на себе, даже когда ложились спать.

XIX

Эта среда надолго запомнилась Мартину Беку.