07.55–08.15 Вывод на работу, в школу и ПУ.

8.00–13.00, 14.00–17.00 Работа на производственных объектах, проведение занятий в школе и ПУ.

11.45–12.0 °Cъем с работы 1 смены.

12.00–12.50 Обед.

12.50–13.15 Вывод на работу.

16.30–16.45 Съем с работы 1 смены.

16.45–17.00Помывка в бане.

16.00–17.00 Прием осужденных по личным вопросам руководством ИУ.

17.00–17.30 Проверка наличия осужденных, вечерний осмотр.

17.30–19.15 Ужин.

18.30–20.30 Воспитательные, культурно-массовые и спортивные мероприятия.

20.45–21.45 Личное время, просмотр телепередач.

21.00–21.30 Уборка помещений отрядов.

21.30–21.50 Вечерний туалет.

21.50–22.00 Подготовка ко сну.

22.00 Отбой.

22.00-6.0 °Cон.

02.00–02.40 Ночная проверка наличия осужденных.

— По-вашему, труд действительно исправляет? Ведь именно на этом утверждении строилась система исполнения наказания.

Мамаев: — Мы на воле трудились раз в сто больше, чем тут. Да, мы не выполняли такую примитивную работу как сейчас. Но казна тогда пополнялась в разы больше от налогов. Тут мы зарабатываем 11 тысяч в месяц, по крайней мере, нам обещали такую зарплату, но мы ее еще не успели получить.

Кокорин: — Было бы более логично, если бы нам изначально в качестве наказания назначили работы. Суть исправления в том, чтобы человек стал приносить пользу для общества, а не в том, чтобы его закрыть от общества.

— Вы говорили, что в колонии легче, чем в СИЗО. Но чем именно?

Мамаев: — Во-первых, уже нет неопределенности. Есть понимание, когда выйдешь. Во-вторых, ты не сидишь без дела. В-третьих, ты много времени проводишь на свежем воздухе. Благодаря этому даже спится по-другому.

Кокорин: — Тут все по-другому. В СИЗО на помывку выводят раз в неделю, здесь можно каждый день.

Мне с первого дня тут позволяют заниматься травмированной ногой. В медчасти колонии есть аппараты, и я могу делать процедуры (ультрафарез), которые мне назначил врач для восстановления. В СИЗО, чтобы меня привели на первую процедуру, потребовалось 8 месяцев. Там без разрешения следователя ничего нельзя.

У нас в спальне в отряде пять больших окон без решеток. А помните то крошечное темное окошко, что было в камере Бутырки?

— Конечно, помню. Кстати, вы уже записались в тюремную библиотеку?

Мамаев: — Да, все втроем. Взяли книги. Причем, все, не сговариваясь, Достоевского. Я, к примеру, «Братья Карамазовы» читаю.

Кокорин: — А я взял «Записки из мертвого дома».

Мамаев: — Я с собой еще привез книгу христианского богослова и поэта Ефрема Сирина. Вот его читаю чаще, чем Достоевского.

— Павел, ходите в храм, который есть при колонии? Александр, у вас не спрашиваю, потому что вы вроде атеист — по крайней мере, в Бутырке вы ни разу не спрашивали про священника и религиозные книги.

Кокорин: — Я не атеист. Я тоже верующий, просто это не афиширую. Да и в храм не нужно ходить для того, чтобы верить.

Мамаев: — В храм ходил, но не попадал еще к священнику, который проводит тут служения. Очень хотел бы на причастие, литургию.

— Как вам местная «баланда»? Вкуснее, чем в Бутырке?

Мамаев: — В «Бутырке» мы почти не ели то, что разносили, потому что там можно платные горячие обеды заказывать, передачки там есть. Так что всего хватало. Зачем там было «баланду» хлебать? Тут по-другому. Мы ходим в столовую со всеми. В ларьке покупаем кое-что — так, на перекус.

Кокорин: — А почему ты про пельмени не рассказываешь? Тут прекрасные пельмени можно в «столе заказов» приобрести.