Услышав прозвучавший вопрос и поняв интонацию, с которой его задали, Тидди Долл еще ниже наклонился над койкой. Джеффри услышал, как его мучитель затаил дыхание, а потом, когда ответа не последовало, как издал вздох облегчения.

— Когда вы все видели Шмотку в последний раз? — новый опасный вопрос долетел до дальнего угла, и Альбинос резко обернулся.

— Видать его мы видали вчера днем, — поспешно ответил он. — На Крамб-стрит, у вокзала, ну и мы за ним, потолковать кой о чем, а он возьми да удери! — бойкое вранье так и сыпалось. — Что, не так, ребята?

Старый вожак снова пытался утвердить свою пошатнувшуюся власть, и его с готовностью поддержали, радуясь неожиданно предложенному выходу:

— Все так!

— А он дал стрекача!

— А туманище-то был — ой-ой-ой!

— Но мы никогда не говорили с ним, Бригадир! — Роли не мог утерпеть, чтобы не сообщить этой информации. — Видеть-то его видели, это было в Вест-энде, такой из себя весь расфуфыренный, но чтобы говорить так никогда не говорили!

— Он вас видел значительно чаще, — процедил Хэйвок, усталость которого делалась мало-помалу заметнее, как у боксера, одолевшего половину поединка. Глаза его казались уже воспаленными, лицо постепенно темнело от изнурения, но запас прочности еще не был исчерпан. — Между прочим, Шмотка-то на меня работал. Я сказал ведь, что получал через него новости, не напрямик, естественно, но мне известно все и про Тидди Долла, и про то, что произошло с Томом! — мелкие ровные зубы оскалились в улыбке. — И еще я слышал, вы меня ищете. «Живет как лорд!»

Хэйвок с явным удовольствием наблюдал замешательство присутствующих. Он конечно же потешался над ними, но улыбка его походила на гримасу боли.

— Ты всегда многовато болтал, Роли. А ведь у людей есть уши!

— Кто нас закладывает? — ярость Тидди Долла пересилила его осторожность, и прозвучавший вопрос показался предвестником очередной ее вспышки.

Человек, восседавший теперь на его, Долла, законном месте, с интересом разглядывал Альбиноса.

— Звать тебя Доллом, и родом ты из Саффолка, из городишки в два с половиной дома, называемого Тиддингтон, — констатировал он снисходительно. — Будучи по слабости здоровья негодным к строевой службе, ни в одной из запасный учебных частей на восточном побережье, ты тем не менее пристраиваешься, примерно с середины войны, к транзитному лагерю номер два — тире — четыре-ноль-ноль-девять в Хинтлшеме в должности вольноопределяющейся неоплачиваемой шестерки. Спустя какое-то время благодаря твоему рвению, чистоплотности и организаторским способностям тебя все же внесли в списки, одному Богу известно как, и даже дали сержанта. А кончилась война — и тебя по-быстрому поперли, прежде чем кто-нибудь успел тебя заметить. С тех пор ты изводил всех знакомых офицеров, пока на тебя не заявили в полицию и не запретили появляться в том районе. Дальше рассказывать?

Долл просто лишился дара речи. Он стоял, разинув рот от изумления. Колдовство — дома в Тиддингтоне оно почитается обычным делом, и последнее публичное сожжение за насылание порчи имело место менее ста сорока лет тому назад — не так уж и давно, по местному счету.