Опять посмотрел на жену. Она концом платка вытерла глаза, теперь они, освежившиеся, стали теплее.

— Ладно, в это поверим, — сказал отец. — Но ты о деле давай. Как завтра на улицу выйдешь, в каком виде обществу покажешься. Жду ответа!

Мать, участливо следившая за сыном, подкладывала ему пирожки, дважды меняла остывший чай. Наконец попросила:

— Отступились бы от него, или не видите — переживает человек.

— Подожди, мать, — глянул на нее Прохор Васильевич. — Может, мне больше жаль его. Да ведь на сегодня он подсудимый…

Он прокашлялся и обратился к Ивану:

— Говори последнее слово: сможешь смыть черное пятно с семьи?

Теперь все глядели на Ивана. Он долго молчал, нервно стукая толстыми пальцами о край стола. Затем поднял голову, обвел всех взглядом и остановил его на отце.

— Слову ты едва ли поверишь. Проверяй по делу…

— По делу? — переспросил Прохор Васильевич. Помедлив немного, согласно кивнул: — Ладно! А потому и приговор будем выносить позже.

— Уж оправдайте вы его, — опять попросила мать.

— Он же сказал: сам берется оправдаться…

Эти слова Прохор Васильевич сказал так же сурово, но в глазах его сверкнула добрая искорка. И мать поняла: старый поверил в сына.

Она встрепенулась.

— Пейте же чай-то, давайте всем горячего налью. И пирожки ешьте: на сметане замешены…

Через час большая комната опустела. Прохор Васильевич загасил огонь и лег спать. Но сон долго не приходил. Из сыновней комнаты доносились голоса. Иван о чем-то разговорился с женой. Потом стукнула дверь. По крупным и гулким шагам старик понял, что вышел Иван.

Сколько прошло времени, когда вновь стукнула дверь, Прохор Васильевич определить не мог. Но зато он хорошо узнал, куда ходил сын. Из комнаты явственно послышался басок Ивана:

— Все рассказал начальнику… Велел завтра с утра выезжать. Ох, и жарко же сегодня!..

Только после этого подслушанного разговора Прохор Васильевич спокойно уснул. Ему хорошо надо выспаться: завтра утром придется провожать на работу в полном составе всю династию.

Срочный рейс

В этот день капитан Коряков последним уходил из затона. Закончив рейс — сегодня пришлось доставлять ГСМ на промежуточную базу, — Алексей Семенович долго еще возился на катере, чинил да драил его. Любил Коряков, чтобы тяжеловоз, как он называл свое судно, всегда был умытым и опрятным. На таком, считал он, веселее и работать.

Доставалось последнее время капитану. За исключением сегодняшнего дня, он был занят на буксировке древесины для волжского фанерного комбината. Мог бы, конечно, чередоваться со сменщиком, но щадил его — Захарыч всего три недели как вышел из больницы после операции. Человек только что избавился от грыжи, так не наживать же ему новую. Но теперь пусть постоит на мостике. С начальником сплавконторы капитан договорился — поначалу не посылать Захарыча в дальние рейсы.

А он, Коряков, скоро опять придет на выручку, только малость отдохнет. Да, завтра поедет в санаторий, на юг. Путевка уже в кармане, осталось лишь купить билет.

Уходя домой, Алексей Семенович по привычке зашел к диспетчеру справиться, какие дела у плавсостава на завтра.

— С сегодняшними еще не управились, — ответил диспетчер. — Твой Филя не подает вестей.

Корякова передернуло: до каких пор будут называть молодого моториста Галкина «Твой Филя»? Было время, работал у него на катере этот самоуверенный бахвалишка, но давно ушел. Слишком жесткой оказалась для него коряковская дисциплина. Еще и рот кривил: Коряков-де всего-то курсишки кончал при царе Горохе, самоучка, а у него, Филиппа Галкина, за спиной техникум.