|
- Вот прошлогодняя копна, может, погреешься? - И то. Покуда до дому дотянешь - помереть можно. Григорий свернул набок шапку копны, вырыл яму. Слежалое сено ударило горячим запахом прели. - Лезь в середку. Тут - как на печке. Аксинья, кинув мешок, по шею зарылась в сено. - То-то благодать! Подрагивая от холода, Григорий прилег рядом. От мокрых Аксиньиных волос тек нежный, волнующий запах. Она лежала, запрокинув голову, мерно дыша полуоткрытым ртом. - Волосы у тебя дурнопьяном пахнут. Знаешь, этаким цветком белым... - шепнул, наклоняясь, Григорий. Она промолчала. Туманен и далек был взгляд ее, устремленный на ущерб стареющего месяца. Григорий, выпростав из кармана руку, внезапно притянул ее голову к себе. Она резко рванулась, привстала. - Пусти! - Помалкивай. - Пусти, а то зашумлю! - Погоди, Аксинья... - Дядя Пантелей!.. - Ай заблудилась? - совсем близко, из зарослей боярышника, отозвался Пантелей Прокофьевич. Григорий, сомкнув зубы, прыгнул с копны. - Ты чего шумишь? Ай заблудилась? - подходя, переспросил старик. Аксинья стояла возле копны, поправляя сбитый на затылок платок, над нею дымился пар. - Заблудиться-то нет, а вот было-к замерзнула. - Тю, баба, а вот, гля, копна. Посогрейся. Аксинья улыбнулась, нагнувшись за мешком. V До хутора Сетракова - места лагерного сбора - шестьдесят верст. Петро Мелехов и Астахов Степан ехали на одной бричке. С ними еще трое казаков-хуторян: Федот Бодовсков - молодой калмыковатый и рябой казак, второочередник лейб-гвардии Атаманского полка Хрисанф Токин, по прозвищу Христоня, и батареец Томилин Иван, направлявшийся в Персиановку. В бричку после первой же кормежки запрягли двухвершкового Христониного коня и Степанового вороного [двухвершковый конь - конь ростом в два аршина и два вершка; в царскую армию казак обязан был явиться со своим конем не ниже двух аршин и полвершка]. Остальные три лошади, оседланные, шли позади. Правил здоровенный и дурковатый, как большинство атаманцев, Христоня. Колесом согнув спину, сидел он впереди, заслонял в будку свет, пугал лошадей гулким октавистым басом. В бричке, обтянутой новеньким брезентом, лежали, покуривая, Петро Мелехов, Степан и батареей, Томилин. Федот Бодовсков шел позади; видно, не в тягость было ему втыкать в пыльную дорогу кривые свои калмыцкие ноги. Христонина бричка шла головной. За ней тянулись еще семь или восемь запряжек с привязанными оседланными и не оседланными лошадьми. Вихрились над дорогой хохот, крики, тягучие песни, конское порсканье, перезвяк порожних стремян. У Петра в головах сухарный мешок. Лежит Петро и крутит желтый длиннющий ус. - Степан! - А? - ...на! Давай служивскую заиграем? - Жарко дюже. |
