|
Григорий с внезапным чувством острой жалости глядел на мертвый комочек, лежавший у него на ладони. - Чего нашел, Гришунька?.. По скошенным рядам, подпрыгивая, бежала Дуняшка. На груди ее метались мелко заплетенные косички. Морщась, Григорий уронил утенка, злобно махнул косой. Обедали на скорях. Сало и казачья присяга, - откидное кислое молоко, привезенное из дому в сумке, - весь обед. - Домой ехать не из чего, - сказал за обедом Пантелей Прокофьевич. - Пущай быки пасутся в лесу, а завтра, покель подберет солнце росу, докосим. После обеда бабы начали гресть. Скошенная трава вяла и сохла, излучая тягучий дурманящий аромат. Смеркалось, когда бросили косить. Аксинья догребла оставшиеся ряды, пошла к стану варить кашу. Весь день она зло высмеивала Григория, глядела на него ненавидящими глазами, словно мстила за большую, незабываемую обиду. Григорий, хмурый и какой-то полинявший, угнал к Дону - поить - быков. Отец наблюдал за ним и за Аксиньей все время. Неприязненно поглядывая на Григория, сказал: - Повечеряешь, а после постереги быков. Гляди, в траву не пущай. Зипун мой возьмешь. Дарья уложила под арбой дитя и с Дуняшкой пошла в лес за хворостом. Над займищем по черному недоступному небу шел ущербленный месяц. Над огнем метелицей порошили бабочки. Возле костра на раскинутом ряднище собрали вечерять. В полевом задымленном котле перекипала каша. Дарья подолом исподней юбки вытерла ложки, Крикнула Григорию: - Иди вечерять! Григорий в накинутом на плечи зипуне вылез из темноты, подошел к огню. - Ты чего это такой ненастный? - улыбнулась Дарья. - К дождю, видно, поясницу ломит, - попробовал Григорий отшутиться. - Он быков стеречь не хочет, ей-богу. - Дуняшка улыбнулась, подсаживаясь к брату, заговорила с ним, но разговор как-то не плелся. Пантелей Прокофьевич истово хлебал кашу, хрустел на зубах недоваренным пшеном. Аксинья села, не поднимая глаз, на шутки Дарьи нехотя улыбалась. Испепеляя щеки, сжигал ее беспокойный румянец. Григорий встал первый, ушел к быкам. - Гляди, траву чужую быкам не потрави! - вслед ему крикнул отец и поперхнулся кашей, долго трескуче кашлял. Дуняшка пыжила щеки, надуваясь смехом. Догорал огонь. Тлеющий хворост обволакивал сидевших медовым запахом прижженной листвы. В полночь Григорий, крадучись, подошел к стану, стал шагах в десяти. Пантелей Прокофьевич сыпал на арбу переливчатый храп. Из-под пепла золотым павлиньим глазком высматривал не залитый с вечера огонь. От арбы оторвалась серая укутанная фигура и зигзагами медленно двинулась к Григорию. Не доходя два-три шага, остановилась. Аксинья. Она. Гулко и дробно сдвоило у Григория сердце; приседая, шагнул вперед, откинув полу зипуна, прижал к себе послушную, полыхающую жаром. У нее подгибались в коленях ноги, дрожала вся, сотрясаясь, вызванивая зубами. Рывком кинул ее Григорий на руки - так кидает волк к себе на хребтину зарезанную овцу, - путаясь в полах распахнутого зипуна, задыхаясь, пошел. |
