Но как быть с мотивами? С чего бы мексиканцу замыслить и осуществить эдакое злодеяние? С маниаком он не схож, религиозные ритуалы, тем более с жертвоприношениями, тоже, кажется, не по его части. Месть Анита отмела сразу. Не могла же вся разношерстная команда в такой мере насолить Рамосу, что он объявил ей вендетту. Выгода? Глупо. Все, что ему достанется (хотя и в этом Анита не была уверена, потому что не знала местных законов), — ломаная-переломаная шхуна, которую нужно еще довести до берега. Не тот приз, ради коего решаются на душегубства.

Рамос не был графом Калиостро и не обладал способностью читать людские помыслы, как буквы с листа, однако сейчас ему и не требовалась особая проницательность, дабы уразуметь, о чем задумалась вымокшая до нитки, но по-прежнему прекрасная сеньора.

— Вы считаете, что это я всех погубил? — он уловил ее замешательство и подбодрил: — Говорите смело, я хочу знать правду.

— Сеньор Рамос, — дипломатично начала Анита, — вас я заподозрила бы в последнюю очередь, но факты… Всех, кто, по моему мнению, был способен это совершить, уже нет на свете, а смерти продолжаются. Остались только вы. Прошу прощения, но какой вывод мне следует сделать?

Рамос, храня молчание, влез на шхуну, за ним поднялись и Анита с Алексом. Вероника встретила их так бурно, словно они вернулись из экспедиции, в которой не имели шансов выжить. Сообщение о гибели Джимбы вызвало у нее смешанную реакцию: она и рада была избавиться от «самашедчаго папуаса», но христианские убеждения не позволяли ей желать ему смерти. И чему, скажите на милость, радоваться, когда костлявая продолжает орудовать своей косой?

— Кто ж теперича-то, Анна Сергевна? — залепетала Вероника, умоляюще глядя на Аниту, как на спасительницу, от которой всецело зависело будущее. — Неужель и за нас примется?

Анита не ответила. Не из вредности, а потому что не знала. Она чувствовала себя опустошенной и побежденной — как Бонапарт после Ватерлоо. Целые сутки, начиная со вчерашнего вечера, над нею откровенно издевались, водили за нос. Она добросовестно дедуктировала, перебрасывала мостики между причинами и следствиями, подводила под свои выводы доказательные базы, но действительность словно в насмешку переворачивала все с ног на голову. Ни одно из ее подозрений не оправдалось. Хуже: все, кого она причисляла к преступникам, тут же отправлялись на рандеву с предыдущими жертвами, исчезали с лица земли, и приходилось начинать сначала.

«К чему же мы пришли?» — спросила себя Анита. Возводить обвинения, кроме Рамоса, больше не на кого, но она, хоть тресни, не может поверить в то, что он убийца. Не может, и все тут.

— Я не убивал, — эхом, созвучным с ее мыслями, отозвался голос Рамоса. — И вам это известно.

— Кто тогда убил? — спросил Максимов. — Не сами же они! Индус, пусть и йог, но не сумел бы пырнуть себя ножом в спину. А Нконо со связанными руками не выстрелил бы себе в лоб…

— Нет-нет! — перебила его Анита. — Это были убийства. И я жалею, что сеньор Рамос не хочет нам помочь раскрыть имя преступника.

— Вы напрасно думаете, будто оно мне известно. — Мексиканец смерил ее долгим взглядом, помолчал и закончил: — А если бы я его и знал, то все равно не назвал бы.

Бом-м! бом-м! бом-м!.. В простреленной, перекосившейся рубке начали бить капитанские часы.