|
Вопрос, не спрыгнуть ли и ему с лошади, решился сам собой: ни с того ни с сего лошадь его легла, а когда он ударился боком о землю, то заметил, что снова пошел дождь, только необычный; земля разлеталась в стороны, но не от воды — по ней бил какой-то невидимый молотильный цеп. Он увидел, как ползет по траве Франц Керрнбауэр, увидел лошадиное копыто без лошади, увидел, как Конрад Пурнер скачет вниз по склону, увидел, что дым окутал и ряды солдат императора на той стороне реки: только что их еще было отлично видно, а теперь — раз — и исчезли, только в одном месте ветер разорвал пелену дыма и показал ему скрючившихся пикинеров, и в это мгновение все они одновременно встали и, подняв пики, отпрянули назад, все вместе, как один человек, и как это им только удавалось двигаться так слаженно? Очевидно, они отступали при виде конницы, которую все же не остановило падение моста. Конница переходила реку вброд, и казалось, что вода кипит; кони становились на дыбы, всадники падали, но другие всадники добирались до берега, река окрасилась багрянцем, и отступающие пикинеры исчезли в дыму.
Толстый граф огляделся. Трава вокруг не колыхалась. Он поднялся. Ноги слушались, вот только правой руки он не чувствовал. Поднеся ее к глазам, он увидел, что на ней не хватает пальца. Он пересчитал. И правда, четыре пальца, что-то здесь не то, должно же быть пять, а было четыре. Он сплюнул кровью. Надо в лес. В лесу безопасно, только в лесу… Перед ним стали проступать и складываться в формы цветные поверхности; толстый граф понял, что, верно, он терял сознание, а теперь приходит в себя, и тут его охватило неведомо откуда выплывшее болезненное воспоминание. Он вспомнил девушку, которую любил в девятнадцать лет; она тогда смеялась над ним, и вот появилась снова, и то, что они никогда не будут вместе, наполнило каждую прожилку в нем глубокой грустью. Над собой он увидел небо, далекое, все в рваных облачках. Кто-то нагнулся над ним. Человек был незнакомый, нет, знакомый, да, теперь он узнал его. — Поднимайся! Толстый граф моргнул. Уленшпигель размахнулся и дал ему пощечину. Толстый граф поднялся. Щека болела. Рука болела еще больше, особенно тот палец, которого не было. Неподалеку лежало то, что осталось от Карла фон Додера, рядом две лошади, чуть поодаль мертвый Конрад Пурнер. Над долиной висел туман, в нем содрогались молнии. Конница продолжала подтягиваться, вот в ней опять возникла и исчезла просека, это, верно, работала двенадцатифунтовая пушка. У реки толпились всадники, мешали друг другу, хлестали коней, те с брызгами погружались в воду, люди кричали — толстый граф только видел, как двигаются их рты, слышно ничего не было. Река переполнялась людьми и лошадьми, постепенно они выбирались на берег и исчезали в дыму. Уленшпигель двинулся к лесу, толстый граф последовал за ним. Оставалось всего несколько шагов. Уленшпигель побежал. Толстый граф побежал следом. Рядом с ним взлетели вверх комья травы. Снова он услышал тот страшный визг, режущий небо над ним, режущий воздух рядом с ним — что-то ударилось о землю и с ревом покатилось к реке. Как жить, когда воздух наполнен металлом, подумал он, как это выдержать? В это мгновение Уленшпигель раскинул руки и лицом вниз бросился на поляну. Толстый граф наклонился над ним. Уленшпигель лежал неподвижно. Ряса его была порвана на спине, текла кровь, вот уже натекла целая лужа. Толстый граф отшатнулся и побежал дальше, но споткнулся и упал. Заставил себя подняться, побежал дальше, кто-то бежал рядом, снова летела вверх трава, почему стреляли сюда, почему не по врагу, почему настолько мимо, и кто же это бежал рядом с ним? Толстый граф повернул голову, это был Уленшпигель. — Не останавливайся, — прошипел он. Они вбежали в лес, деревья приглушили гром. Толстый граф хотел передохнуть, сердце кололо, но Уленшпигель схватил его за руку и потащил глубже в заросли. |
