|
Уже довольно давно он понял, что события, свидетелем которых он является, заслуживают того, чтобы о них поведали другим. Он был убежден, что грядущие события должны стать предметом для исторического труда, так как готовится самая жестокая схватка между греками и варварами из всех, когда-либо виданных прежде, во всяком случае, не менее важная, чем персидские войны, описанные Геродотом в его «Истории». Он также предполагал, что Дионисий в дальнейшем планирует построить сиракузскую империю, не считаясь ни с кем — ни с греками, ни с варварами, создать новую армию, полностью подвластную ему, и вступить в смертельную, беспощадную битву с карфагенянами и вести ее до последней капли крови.
Он достал из ящика чистый свиток папируса, развернул его на столе и начал писать новую главу, посвященную своему другу Дионисию. Филист не диктовал, как делали все, кто занимался какого-либо рода литературным трудом, а предпочитал записывать все лично, словно смиренный писец. Ему нравилось слушать, как шуршит смоченная чернилами тростниковая трубочка, скользя по папирусу, видеть, как рождаются слова и начинают догонять друг друга на белом поле листа. В это мгновение он наслаждался властью большей, чем кто-либо в мире. Ведь он запечатлевал события и человеческие деяния для тех, кто будет читать эти строки через годы, а может быть, через века. Властью изображать людей, их пороки и добродетели, руководствуясь собственным непререкаемым мнением. В этот момент он был гистором — тем, кто повествует, потому что знает, а знает потому, что видел и слышал, — суждения которого подчиняются лишь категориям его собственного сознания, а не чьего-либо еще. А писал он о Дионисии. «Он стал свидетелем разрушения великолепного города, гибели тысяч людей, женщин и детей, переселения целых народов и, наконец, изнасилования и убийства своей горячо любимой супруги своими же согражданами во время междоусобных беспорядков — когда был еще очень молод. И как это часто случается в подобных случаях, две очень сильные идеи запечатлелись в его душе. Согласно первой, демократия неэффективна, когда нужно быстро принимать решения и осуществлять действия, приводящие к радикальным переменам, она также не способна остановить бесчинства толпы и преступных элементов; в соответствии со второй любой карфагенянин на сицилийской земле представляет угрозу существованию греков и, следовательно, должен умереть. Что до греков, то Дионисий судил о них, наблюдая неутешительную картину происходящего в метрополии. Восьмьюдесятью годами раньше союз между всеми главными городами Эллады разгромил империю великого царя персов, самую могущественную из всех, когда-либо существовавших на земле, а теперь эти же самые города увязли в бесконечной братоубийственной войне, предрешая собственный крах. Дионисий был убежден, что всего этого следует неукоснительно избегать, по крайней мере на западе, для чего необходимо объединить греков Сицилии и Италии в единое государство. Автократический режим в его представлении являлся единственным средством для этого. Полагаю, он знал, какое одиночество ждет человека, решившегося править в одиночку, сколько опасностей и интриг встретится на его пути. Но он рассчитывал, по крайней мере в первое время, на друзей, известных ему с детства, и на своего брата Лептина. Родителей он потерял, будучи еще почти ребенком. Дориск был сыном торговца зерном, мать его — сицилийка из Медмы. Одного с Дионисием возраста, он отличался редкой храбростью. В юности он участвовал в Олимпийских играх в качестве кулачного бойца и стал чемпионом среди своих ровесников. Он принимал участие во всех военных кампаниях последнего времени, получил множество ран и с гордостью показывал шрамы. Иолай — чуть старше, внимательный, склонный к задумчивости. Эту добродетель он развил во время занятий у различных учителей. Поговаривали, что он даже посещал пифагорейские школы в Италии, Сибарисе и Кротоне и там узнал многое о тайнах не только человеческого духа, но и тела. |
