— И львы тоже? — поинтересовалась Дорида.

— Они там есть, но нам не встретились. Их почти полностью истребили в ходе постоянных охот. Мы видели необыкновенные вещи: битумный источник в Карман-де, текущий до самого Евфрата, высокие-высокие пальмы с огромными вкусными финиками и множество других фруктовых деревьев.

— А Вавилон вы видели?

— Нет, — ответил Ксенофонт, — но мы подошли к нему совсем близко… Однажды утром, в окрестностях деревни под названием Кунакса, перед нами внезапно появилась армия великого царя. Их было сотни тысяч, конница и пехота, представители множества народов: персы, эфиопы, египтяне, кардухи, ассирийцы, мидийцы, моссиники, армены. Они подняли над долиной целую тучу пыли — белое облако шириной в четыре или пять стадиев. Потом, когда они начали приближаться к нам, мы увидели ряды воинов: блеснули оружие и щиты, раздались дикие крики на всевозможных языках, загремели барабаны. На нас двигались серпоносные боевые колесницы, созданные для того, чтобы косить людей, как пшеничные колосья… Жуткое зрелище…

— А вы? — спросил Дионисий, подливая гостю вина.

— А вы? — повторила Дорида.

— Кир хотел, чтобы мы атаковали их центр и убили царя.

— То есть его брата, — заметил Дионисий.

— Именно. Для них это нормально, речь идет о династических распрях. А Клеарх отказался и повел наступление на позиции, находившиеся прямо перед ним. Нам удалось прорвать их фронт, под вечер мы вернулись на поле боя, думая, что победили, но обнаружили обезглавленное тело Кира, посаженное на кол.

Дориду и Аристомаху, по всей видимости, поразил этот образ.

— Может, лучше, если женщины покинут нас, — предположил Филист, до той поры хранивший молчание. — Думаю, отныне в рассказе появится множество впечатляющих сцен, а одна из слушательниц беременна.

Аристомаха, к которой последнее замечание не относилось, опустила голову, а потом горделиво сказала:

— Я могу остаться.

Дионисий кивнул в знак согласия, и служанки отвели Дориду в ее покои.

Ксенофонт продолжил свое повествование, живо описывая бесконечное отступление армии посреди зимы, по территории Армении и Кавказа.

Перед глазами потерявших дар речи слушателей проходили величественные и ужасные пейзажи, мертвые города, бурные реки, крутые вершины, покрытые снегом, упирающиеся в самое небо, битвы до последней капли крови со свирепыми дикарями, сцены пыток, грабежей, казней, стремительного бегства…

Ксенофонт оказался замечательным рассказчиком. Пока он говорил, выражение его глаз и даже, казалось, их цвет менялись, словно он заново переживал все то, что описывал. Он говорил о бесконечном, бесцельном блуждании по бескрайней снежной пустыне, о людях, замерзавших насмерть, о мертвецах, оставшихся непогребенными, о раненых и больных, брошенных на произвол судьбы.

Наконец он добрался до завершающих сцен этой безнадежной эпопеи:

— Я находился в арьергарде колонны со своим конным отрядом, как вдруг услышал шум: крики, доносящиеся спереди. Решив, что на нас напали, я вскочил на лошадь, погоняя ее изо всех сил, и мои люди последовали за мной. По мере того как мы продвигались, я видел, как мои товарищи ревели, плакали, подбрасывали в воздух оружие, словно обезумев от радости. А крики становились все громче и ближе, эхом отдаваясь от заснеженных вершин: «Море! Море!» — Ксенофонт вздохнул.